а вокруг кишели и дразнили его омерзительные существа, наполнявшие комнату таким смрадом, что Михаилу Михайловичу стало тошно, и он боялся задохнуться.
Вдруг блеснула полоса красного света, и в его пурпурном сиянии исчезли отвратительные призраки, наполнявшие комнату, озаренную точно кровавым заревом. Словно на огненном облаке, к нему приближалась высокая и стройная женщина, окутанная широким газовым шарфом с золотой бахромой, который едва прикрывал роскошь ее сложения. Массивные драгоценные уборы украшали шею, руки и щиколотки, широкая диадема поддерживала пышную шелковистую массу распущенных черных волос, словно мантией одевавших ее. Бронзовое, как и тело, лицо было прекрасно, а большие темные полуоткрытые глаза смотрели на Суровцева жестоким и свирепым, как у хищника, взглядом. В поднятой руке незнакомка раскачивала золотое ожерелье, точно усыпанное каплями крови. На нем висело пламенное сердце, испускавшее клубы темного дыма; в другой руке она держала красный шнур с петлей. Скользя как тень и извивая легкое тело подобно змее, она начинала безумную пляску вокруг Михаила Михайловича и стоящего посреди комнаты стола. Этому танцу вторила странная музыка, точно в ней слышались стоны, подавленное хрипение, предсмертные крики и слезы. Круги все сужались, танцовщица все приближалась, и теперь в адском хороводе приняла участие ватага существ с дьявольскими лицами. Затем демоны как будто окружили Суровцева, развязали шелковые шнуры халата и потащили его, а из темного, дымного облака выделялась поддерживаемая существами с лицами животных статуя женщины с львиной головой, перед которой танцовщица распростерлась ниц…
На другой день поутру во всем доме поднялась тревога. Заметили, что Михаил Михайлович не ложился, а кабинет заперт на ключ: сколько ни звали, ни стучали — ответа не было. Тогда дверь взломали.
Первыми в комнату бросились Анна Петровна и Мэри, и глазам их представилась страшная картина. На большом стенном крюке, приготовленном для электрической лампы, висел окоченевший уже труп Михаила Михайловича, лицо которого было отвратительно искажено: он повесился на шелковых шнурах своего халата.
Упавшую без памяти Анну Петровну вынесли и увели обезумевшую от горя Мэри. В полной апатии присутствовали затем несчастные на похоронах, проходивших в спешке и безо всяких пышностей. А впереди их ожидало ужасное пробуждение.
По оставленным Суровцевым письмам и по осмотре его дел они узнали, что от их состояния ничего не осталось. Все пошло с молотка, и ни одна душа не пришла им на помощь. Между кредиторами нашелся, однако, один, который сжалился над несчастной семьей и уговорил других оставить им немного мебели и кое-какие дорогие им как память, но не имевшие ценности вещи.
Мэри не знала, что изо всех драгоценностей она увозила только злополучное ожерелье Кали; вот каким образом оно сохранилось.
Во время бедствия одна Аксинья не изменила несчастным господам. Разбирая корзину по возвращении Мэри из замка Козенов, няня нашла футляр с ожерельем и спрятала его. Вещь эта не была внесена в инвентарную опись, а Аксинья, полагая, что она стоит дорого, скрыла ее от продажи и, укладывая оставленный Анне Петровне с детьми скарб, спрятала ожерелье в коробку, которую положила на дно сундука. Она ничего не сказала об этом ни Мэри, ни ее матери, опасаясь, чтобы они по излишней порядочности не отдали эту вещь кредиторам.
— Когда нечего будет поесть — продадут ожерелье и проживут как-нибудь, — рассудила няня.
Через месяц после смерти Михаила Михайловича семья покинула дом, где столько лет жила счастливо и богато, и поселилась в маленькой квартирке на окраине города.
Книга вторая. В шотландском замке
И отвечал сатана Господу, и сказал: разве даром Иов боится Бога? Не Ты ли кругом оградил его, и дом его, и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространились по земле. Но простри руку Твою и коснись всего, что у него: наверно, он пред лицом Твоим отречется от Тебя.
Иов, 1, 10, 11 и 12
Глава I
Шел рождественский сочельник, и на думской колокольне пробило половину шестого. Погода стояла весь день сырая и холодная, а к вечеру с моря задул ледяной северный ветер; крупные мокрые хлопья снега иглами хлестали лица прохожих. Несмотря на такое ненастье, в Гостином Дворе перед Рождеством была толкотня, и петербуржцы, богатые и бедные, суетились, делая праздничные покупки. В мерцавшем свете электрических фонарей, затянутых, точно дымкой, пеленой падавшего снега, сновали во всех направлениях кареты и сани — собственные и извозчичьи. В галереях, наоборот, лился потоками свет, озаряя, как днем, богатые зеркальные стены магазинов и нагруженных пакетами озабоченно сновавших людей. Под сводами кое-где разместились женщины и дети, скромно торговавшие дешевкой для елки: золотыми и серебряными нитями, стеклянными звездами, деревянными игрушками и т. д.
На углу Невского и Перинной улицы, против часовни Спасителя, прислонясь к столбу, стояла молодая бедно одетая девушка, внешностью своей привлекшая уже, однако, внимание многих проходивших мужчин. Поношенная, вышедшая из моды бархатная кофточка обрисовывала стройную фигуру, а из-под потертой меховой шапочки выбивались на лбу и висках завитки черных, как смоль, волос. Матово-бледное и теперь посиневшее от холода лицо было очень своеобразно и дышало мрачной решимостью, а на бледных губах застыло горькое, почти страдальческое выражение. На руке она держала салфетку с вышитыми разноцветным шелком в русском вкусе полотенцами, обрамленными прошивками с кружевами по краям. Бедная девушка, очевидно, изнемогала от усталости: окоченевшие синие руки ее дрожали, и она больше жестами, чем словами, предлагала свой товар, но суетливая и равнодушная толпа проходила мимо, едва взглянув на товар. Отчаяние сменилось в ней апатией, и в этом состоянии полного безразличия она не замечала, что какой-то господин, стоя в нескольких шагах от нее, упорно ее разглядывает.
Это был моложавый человек в дорогой шубе, но мертвенная бледность лица и ввалившиеся глаза указывали на его болезненное состояние. Он медленно и уныло бродил под колоннадой, и вдруг молодая девушка привлекла его внимание.
С первого же взгляда он понял, что перед ним не обычная бедность, что какое-нибудь роковое обстоятельство привело сюда эту очаровательную, несомненно аристократическую девушку; притом она не была испорчена, судя по тому, что честно мерзла тут, продавая остатки былой роскоши, вместо того чтобы кататься в коляске, продавая свою выдающуюся красоту. После минутного раздумья незнакомец подошел к ней.
— Вы продаете эти полотенца? — спросил он глубоким, звучным голосом.
Она вздрогнула и подняла на него молящий, измученный взгляд.
— Да. Ради бога, купите хоть одно из полотенец и дайте что хотите.
