будучи выброшены за борт своей среды, носятся еще некоторое время, если есть сила бороться, никому не нужные, по мутным волнам жизни, пока те окончательно не захлестнут их.
Для общества, в котором жили Суровцевы, они действительно исчезли и «пошли ко дну». В отношении таких людей, которые, потеряв прежнее положение, представляли собой лишь докучную обузу и внушали опасение — не пришлось бы о них заботиться и помогать им, — встали во всей своей наготе эгоизм, черствость и бесцеремонная подлость людская. Никто не пожелал даже узнать, как и где устроились несчастные, а те застыли, словно в немом оцепенении, которое нарушала порой лишь какая-нибудь новая беда.
Едва стала подниматься с постели Анна Петровна, как ей пришлось взять сына из кадетского корпуса.
Самолюбивый мальчик не мог сносить сострадальческого отношения товарищей, быть нищим там, где его знали богатым и куда он возвращался из отпуска в собственном экипаже. Кроме того, он воспитывался на свой счет, а платить значительную для них сейчас сумму было уже не из чего. Уступая настоятельным просьбам сына, Суровцева взяла мальчика домой, и это отозвалось на их скромном бюджете.
Мэри считала себя глубоко несчастной после смерти Заторского. Но когда она очутилась в убогом домишке Выборгской стороны и нужда стиснула ее своей железной лапой, лишь тогда поняла она, что существует горе еще страшнее. На нее напал точно столбняк: она не могла даже плакать и иногда днями просиживала у окна, сухими глазами глядя на грязный узкий двор, где шумно играли дети дворника и жильцов, преимущественно рабочих.
Но Мэри была натурой гордой и энергичной. Лишь только она заметила, что из немногого оставшегося у них одна вещь за другой исчезает в ломбарде, то пересилила себя, стряхнула мертвенную апатию и решила работать.
Легко было прийти к такому решению, но вовсе не легко оказалось привести его в исполнение. Чтобы трудиться, надо, разумеется, найти работу, что бывает весьма непросто в большом городе, где предложение труда обычно превышает спрос.
Не будем подробно описывать изнурительное и напрасное хождение по разным местам, грубые отказы или грязные предложения, которые приходилось выслушивать молодой девушке. Словом, она дошла уже почти до полного отчаяния, когда случайно явилась помощь.
Однажды Мэри встретила свою бывшую преподавательницу французского языка. Это была дама лет тридцати пяти, некрасивая и болезненная. Своим трудом она содержала мать и сестру-калеку. Хорошо зная нужду и тернии борьбы за существование, та горячо сочувствовала несчастной семье. Анна Петровна всегда была добра к ней и вместе с дочерью много дарила старой матери и больной сестре учительницы. Теперь та обрадовалась, встретив бывшую ученицу, и через несколько дней навестила их. Узнав, что Мэри ищет работу, она обещала достать через знакомых переводы — и сдержала слово. Обрадованная удачей, девушка принялась за работу и переводила для редакции журнала современные романы или выдержки из иностранной прессы. Работы было много, а вознаграждения до смешного малы, но все-таки это было лучше, чем ничего. Вместе с тем Анна Петровна при посредстве этой же доброй души нашла работу — вышивание для магазина, и они кое-как зажили. Хуже всего оказалось то, что, будучи всегда богаты и привыкнув много проживать, ни мать, ни дочь не умели устраиваться и не знали, как жить на столь ограниченные средства. Иногда в один день тратилось вдвое против того, на что семья имела право, а назавтра недоставало необходимого. Кроме того, немилосердно эксплуатировался труд бедных женщин, не имевших ни житейской опытности, ни смелости протестовать против самых бессовестных требований. Но увы, относительное довольство их длилось немногим более года, а затем снова посыпались беды. Первой была смерть Аксиньи, делившей все их невзгоды: она простудилась, схватила тиф и в несколько дней умерла в больнице. Закрылся журнальчик, и Мэри потеряла заработок. Потом их добрая учительница получила место в провинции и уехала со своими.
В заключение у Анны Петровны сделалось воспаление глаз, и она не могла работать.
Нужда во всем ее отвратительном обличье водворилась в их бедной квартирке, и в озлобленной душе Мэри закипела буря. За минувшее время она вынесла немало булавочных уколов в виде встреч с бывшими «друзьями», проносившимися мимо нее в каретах и не кланявшимися ей, а если кто и узнавал, то всегда был так «занят», так спешил, что едва здоровался и никогда не приглашал к себе.
Но более всего возмутил ее следующий случай.
Года три или четыре перед тем знакомая дама, находясь временно в затруднительном положении, заняла у Суровцевой триста рублей, обещая вернуть через два месяца. Расплата не была произведена, и Анна Петровна забыла об этом долге. Вдруг случайно она нашла среди старых бумаг письмо этой дамы, благодарившей ее за исполнение просьбы и обещавшей вернуть долг как можно скорее. Обрадовавшись и в полной надежде, Анна Петровна написала об этом должнице, прося вернуть хотя половину.
Мать и дочь рассчитывали, что покроют этими деньгами необходимые расходы, но полученный ответ ошеломил их. В возмутительно грубых выражениях эта дама заявила, что в назначенный срок уже заплатила, но, не ожидая бесстыдного вымогательства по прошествии четырех лет, не обеспечила себя распиской. Если бы у нее попросили помощи, она охотно послала бы небольшую сумму, но теперь, боясь попасть опять в какую-нибудь ловушку с такими «бесцеремонными людьми», она просила не обращаться более к ней ни с какими посланиями.
Бешеное, горькое озлобление охватило сердце Мэри, а ее прежняя наивная вера сменилась глухим ропотом против Бога и судьбы. За что судьба била ее? Что сделала она, чтобы заслужить такое жестокое наказание Неба? Когда ее прежние подруги порхали с бала на бал, с одного веселья на другое, окруженные роскошью и поклонниками, она была загнана в какой-то чулан, нуждалась в необходимом и работала словно каторжник, рискуя умереть от голода и холода… И ее душу наполнила ненависть к подленькому, узко себялюбивому обществу, которое забыло их, вычеркнув из своей среды, и ко всем тем блестящим кавалерам, будто бы любившим ее, любовь которых улетучилась вместе со ста тысячами, назначавшимися ей в приданое. Бывшая прежде баловнем судьбы, она не была готова к выпавшей на ее долю тяжелой борьбе и настоящее считала адом, а будущее казалось ей безысходной пропастью.
Приближалось Рождество, но светлый, знаменующий сошествие на землю Божественного вестника любви и мира праздник, который должен был внести в жизнь радость и свет, являлся для Суровцевых пыткой, а единственным исходом казалась смерть. Все источники существования были истощены: за квартиру не плачено два месяца, дрова кончились, и наступал канун
