Он обнял жену, утешая без слов и предлагая защиту, а она молча стояла в его объятиях, застывшая и неподвижная. Алисдер по-отечески поцеловал Джудит в лоб и направился к двери.
– Ей нужно только время, – проронил он, хотя хотел сказать много больше, чтобы рассеять ужас в глазах Джудит.
Джудит восприняла его слова так, как она приняла бы букет ядовитых цветов из рук ребенка, с лаской и нежностью, ценя, если не сам подарок, то внимание. Алисдер не понимает, не может понять, но говорит от всего сердца и очень тревожится…
Время. Можно подумать, оно в состоянии залечить раны. Время. Какое значение оно имеет? Бег стрелок на циферблате ничего не меняет. Да, конечно, внешние раны со временем затягиваются, ссадины исчезают, кости срастаются. А как насчет душевных ран, которые не видно глазом, но которые не менее глубоки и болезненны? Они пожирают душу.
Джудит устремила взор на море.
Время. Панацея, которую предлагают отчаявшимся. Проживи сегодня, и завтра наступит облегчение. Но завтра не становится лучше, надежда снова ускользает. Ладно, потерпи до послезавтра, тогда уж точно полегчает. И так без конца, пока время не превращается в способ измерения глубины страданий. Боже, прошу тебя, облегчи мои страдания.
Время не залечивает раны.
Джудит знала это лучше других.
Время не изменяет ничего, разве что притупляет боль насилия, но оно не в силах стереть ее из памяти. Время не избавляет от сознания, что плоть предала уже тем, что приняла насильника. Будто в силах Джудит было помешать этому вторжению. Время не уменьшает ужаса насилия над духом. Оно в силах успокоить и помочь с этим ужасом жить.
Джудит сидела на краю кровати и смотрела в бледное лицо Мегги.
– Ты когда-нибудь видела зло, Мегги? – спросила она спокойным бесстрастным голосом, словно подруга не спала, а слушала ее. Впрочем, Джудит понимала, что Мегги слышит ее, знала, потому что когда-то испытала то же самое. Девушка спала, но ей был нужен не столько сам сон, сколько возможность забыться. Через какое-то время плоть отдохнет, но дух останется в белом облачке сознания, которому израненная душа не дает проснуться.
Такой сон никогда не бывает достаточно глубоким.
Поэтому Джудит поделилась с подругой единственным, что могло помочь той. Она рассказала ей всю правду.
– Я хорошо знаю это, – тихо начала Джудит, уставившись в свои ладони, чуть огрубевшие и покрасневшие от работы. В большом пальце у нее была заноза. Алисдер вытащил ее и промыл ранку чем-то щиплющим, при этом прочитал ей целую лекцию об опасности открытых ран…
Джудит говорила запинаясь, слова слетали с губ медленно, но не потому, что она не хотела говорить, а потому, что вытаскивала их со дна пропасти. Однажды ей приснилось, что она падает в черноту, в бездонную пустоту, не за что ухватиться, чтобы остановить падение. Отравляющий душу стыд, который она испытывала к себе, жил в этой бездне, словно создание ночи, боящееся света дня. Было очень трудно выговаривать слова, рассказывать, как все происходило. Она говорила о себе в третьем лице, как о женщине, которую хорошо знала, как о близком друге. Словно это случилось не с ней, а с кем-то другим, с какой-то несчастной, которую теперь можно только пожалеть.
Однако через некоторое время голос Джудит зазвучал уже не так обреченно. Она часто забывалась и говорила «я» вместо «она». В интонации стала прорываться печаль. Она судорожно сглатывала стоящий в горле комок, по щекам текли слезы, которых она не замечала. От слез лицо стало мокрым, как от дождя, который омывал и очищал ее душу изнутри. Джудит впервые рассказывала постороннему обо всем, что с ней произошло. О жизни с Энтони, об ужасе, который охватил ее, когда она поняла, что представляет собой ее новое замужество, о Беннете и страхе, который сковывал ее при наступлении вечера.
Когда Мегги открыла глаза и посмотрела на подругу, Джудит не заметила этого. Она была слишком поглощена своим рассказом, заново переживая прошлое.
– Впервые Энтони познакомил меня с братом в ту ночь, когда мы приехали в Лондон. Энтони и Беннет были очень близки и делились абсолютно всем. Сначала это были мелочи, такие как рубашки, воротнички, башмаки. Потом покрупнее: лошади, должности, шлюхи. И наконец, жена.
Энтони особенно нравилось смотреть, как Беннет бьет ее хлыстом, пока кровь не начинала течь потоком. Крики и стоны Джудит доставляли Беннету гораздо большее наслаждение, чем молчаливое принятие происходящего. Джудит стала игрушкой для его беспокойных ночей, когда шлюхи и официантки из бара были разобраны, заламывали слишком высокую цену или просто наводили на него скуку своим тупым молчанием. Она стала жертвой его садистских экспериментов.
– В первый раз им пришлось связать меня. Во второй – они насильно влили мне изрядную дозу бренди. А где-то в пятый раз, точно не помню, им уже было достаточно слегка связать мне руки! Я и сама бы уже никуда не убежала. Я была переполнена отвращением к тому, что они сделали с моим телом, с моей душой, боялась выйти на улицу, столкнуться с соседями. Когда я случайно встречалась с кем-нибудь взглядом, то всегда первой отводила глаза. Я была слишком грязная.
Сначала Джудит думала, что умрет. Она призывала в молитвах смерть, когда муж с готовностью помогал привязывать ее к кровати, а потом с возбуждением наблюдал, как Беннет насилует ее. Ночи Джудит были наполнены ужасом, днем она впадала в оцепенение, сгорала от стыда. Но она не умерла. Тело не сдавалось, душа разлагалась много быстрее.
Джудит разъединила крепко сомкнутые пальцы, подняла глаза к открытому окну.
– Какая-то часть меня словно закрылась в раковине. Я перестала быть личностью, стала не более важна, чем стул, свеча, любая вещь. Когда они издевались надо мной, я не позволяла себе ничего чувствовать.
В одно ужасное утро Джудит едва не лишилась рассудка, уподобившись потерявшим разум бедняжкам из больницы Святой Марии. Она была одна дома, тишина окутала ее облаком. Вместо того чтобы подняться с рассветом, она осталась у себя в спальне. Сидела посередине постели, нечесаная, со спутанными волосами, скрестив руки над головой, и медленно раскачивалась взад-вперед, а с губ ее срывались звуки, подобные стонам попавшего в западню животного. Душа словно отделилась от тела и повисла рядом, не в силах заставить Джудит замолчать, не в силах исцелить ее. В таком состоянии она провела все утро, пока постепенно, капля за каплей, не вернулась ясность разума.
Тогда она была очень похожа на Мегги, загнанная в мир без мыслей, без воспоминаний, закутанная в белый туман, который поглощал боль и отчаяние. Но потом она поняла, что этот мир требует взамен слишком много, если хочешь стать его постоянным обитателем. В этой молочной пустоте сверкнула искра, надежда на спасение, шанс выжить.
