С того дня Джудит стала воплощать свой план в жизнь.
– Прости меня, Мегги. Прости, что причинила тебе боль, что притащила его сюда.
Мегги изнасиловали из-за нее. Из-за нее Алисдер теперь в опасности. В опасности весь клан. Невольно, сама того не желая, она принесла опасность, причем в самой одиозной форме – в виде настоящего зла, которое не изменилось, не зависело от места и времени. Оно оставалось прежним, как оса в корзине, готовая ужалить, стоит лишь открыть крышку.
– И как же ты спаслась? – раздался издалека голос Малкольма.
Джудит повернула голову и увидела, что старик стоит в дверном проеме, а лицо его ничего не выражает. В любое другое время, при иных обстоятельствах она бы испытала страшный стыд, оттого что он услышал ее рассказ. Но сейчас ею правили только два чувства – вина и горе.
Джудит улыбнулась грустной улыбкой и посмотрела прямо ему в глаза. Что бы сказал Малкольм, если бы она сказала правду, если бы он узнал, что последнее слово, последняя жестокость остались за ней, а не за Энтони или Беннетом?
Она терпела их жестокость до тех пор, пока не перестала сопротивляться, и именно эта покорность судьбе однажды дошла до ее сознания и побудила к действию. Ушел целый год, чтобы вырастить маленькое растение с серебристыми листьями, год, за который она накопила достаточное количество бутонов, высушила их, растерла в порошок. А потом приготовила жареного цыпленка и посыпала его смертельной отравой.
Убийца. Она убийца.
Она никогда не забудет, как Беннет шептал ей в тюрьме это слово.
Но Малкольм этого не поймет. Да и кто поймет?
– Он умер, – коротко ответила она.
Когда она отошла от застывшего и окоченевшего тела мужа и смотрела, как заколачивают крышку гроба, ее радость объяснялась не только смертью Энтони, но и подарком, который сделал ей король Георг II, отправив полк, в котором служил Беннет, куда-то очень далеко. В Шотландию. Но Джудит об этом не знала.
Глава 27
Софи просыпалась медленно. В ее снах было больше вещественного, чем в реальности. Она поморгала. Ее окружали воспоминания, наполненные лицами и голосами тех, кого уже нет в живых. Она горько вздохнула, опять почувствовав боль потери.
Софи отказалась от тарелки, которую ей предложила Джудит.
– Спасибо, дитя, я не голодна.
Софи выглядела очень бледной, с красными пятнами на морщинистом лице. Джудит наклонилась и поцеловала ее в лоб, почувствовав губами сухую, напоминающую пергамент кожу.
Джудит отнесла тарелку назад на кухню. Потом она предложила еду Мегги, но та только отвернулась, когда Джудит поставила поднос рядом с кроватью.
Мегги спала уже меньше, а когда бодрствовала, лежала с открытыми глазами и смотрела в окно. Но по-прежнему хранила молчание. Джудит знала, что молчание одновременно и лечит, и держит в плену. Самой Мегги решать, чем оно станет для нее. Они ни разу не говорили о признании Джудит неделю назад. Иногда их взгляды встречались, и тогда в глазах Мегги Джудит читала невысказанные вопросы.
Джудит вернулась в комнату к Софи с тазиком теплой воды и хотела помочь ей снять ночную рубашку, черную, французскую, отделанную старинными кружевами, но Софи отмахнулась.
– Я могу позволить себе поспать сколько хочется, дитя, – улыбнулась она. – А вот на тебя времени не хватает. Надо бы больше оставаться с теми, кого любишь, а не дремать, как кошка на солнышке.
Джудит не знала что ответить. В новой жизни многое не устраивало Джудит, но без доброты и ласки Софи она бы уже не смогла обойтись.
– В кухне еще остался кто-нибудь? – спросила Софи, распрямляя ноги.
– Алисдер помогает овце разродиться, трудный случай, – отозвалась Джудит.
Малкольм перестал есть с остальными в замке с того дня, как узнал о прошлом Джудит. Как ни странно, он никому не рассказал о том, что услышал тогда. Джудит ожидала, что он со злорадством разнесет по всей деревне степень ее падения, но, похоже, он держал язык за зубами, что немало удивило Джудит.
Сама она не стала дожидаться, пока в клане сменят гнев на милость. Каждый день всю прошедшую неделю она приходила в прядильню под охраной одного из близнецов – так распорядился Алисдер. И каждый день ее встречало враждебное молчание женщин. Она садилась за старенькое клацающее веретено, еле слышно напевая себе под нос и делая вид, будто этот скромный вклад в общественный труд что-нибудь изменит. Ничего она этим не изменит, и все это прекрасно понимали, однако продолжали свою нехитрую игру.
Джудит хотелось бы думать, что одинокие часы в прядильне дают ей пищу для размышлений, отвлекают от мыслей о Мегги. Но это было неправдой. Полное уединение, размеренный шум веретена стали привычно необходимы, и только собственная вина занимала все мысли. Остальные немногие чувства были связаны с Маклеодом.
– Помоги-ка мне, дитя. Старые кости говорят, что мне недолго осталось.
Джудит взяла Софи под локоть и помогла подняться. В ответ старушка благодарно улыбнулась, вынула свечу из подсвечника и протянула Джудит.
– Должна тебе кое-что показать, дитя. Ты – единственный человек, который может выполнить мою последнюю просьбу. Я доверяю тебе, как никому другому, знаю – ты защитишь Алисдера, когда меня не будет.
– Ну что вы, – отозвалась Джудит, стараясь придать голосу неподдельную искренность. – Вы еще всех нас переживете, бабушка.
– Сейчас не время притворяться, детка, будем говорить начистоту, – твердо отрезала Софи, опираясь на Джудит. – Каждую ночь смерть стоит на пороге моей комнаты. Я вижу ее, но прошу подождать до следующего дня, прежде чем эта карга успевает призвать меня к себе. Она садится у меня в ногах и считает каждый мой вдох. Я не в состоянии увидеть будущее, но я предвижу его. Чувствую, у меня осталось совсем немного времени.
Джудит опять не нашлась что ответить. Она молча помогала Софи идти туда, куда та указывала своей клюкой. Силы старой Софи убывали, поэтому лучшей помощью со стороны Джудит было не спорить со старухой, а просто вести через еще темный двор в покинутую башню замка.
Две лошади умиротворенно жевали сено в помещении, напоминающем церковный придел. Когда-то здесь была семейная часовня. Сквозь разрушенный верх башни проглядывало серое небо, стены покрылись толстым слоем копоти и плесени. Запах стоял ужасный. Сохранился только большой каменный алтарь: видимо, не хватило сил разрушить. Все металлические части либо оплавились в огне пожара, либо были безнадежно покорежены. Сейчас алтарь использовался как огромная полка для хранения различной мелочи. Воздух пропитался запахом животных и сырости, но все эти запахи забивал запах гари. Не сохранился и пол, выстланный разноцветными керамическими плитками. Во многих местах плитки были разбиты, а кое-где вообще отсутствовали. Короче говоря, в бывшей часовне царили те же разруха и запустение, что и в замке.
