Читаем без скачивания О завтрашнем дне не беспокойтесь - Николай Симонов

— У каждого человека, как и в любой ЭВМ, есть хранилище данных.

Предположительно оно расположено в затылке и организовано наподобие архива с каталогом, папками и отдельными делами — мемориальными файлами. Под тонким воздействием гипноза это хранилище, подобно памяти ЭВМ, начинает распаковываться и человек, якобы, вспоминает ранее прожитую жизнь. А на самом деле — переживает за судьбу своего предка, жившего в XVI веке; наблюдает момент его рождения, прослеживает самые важные события, которые произошли в его жизни и, наконец, переживает ужас предстоящей ему смерти посредством колесования — в исполнение приказа грозного царя. И с ним происходит сердечный приступ. Да, такие, вот, дела. Un point c'est tout. Последнюю фразу насчет сердечного приступа Аркадий Моисеевич произнес машинально, вспомнив некое, не дающее ему покоя событие. И тут же поймал себя на мысли, что его случайный попутчик, быть может, совсем не случайный, раз задает столь глубокомысленные вопросы. И он решил на всякий случай попридержать язык, а также урезонить Мелиссу, которая, по неопытности, приняла эту непростую столичную штучку за принца на белом коне. Но не иначе, как под влиянием la liqueur des dieux, он размягчился и начал рассказывать о том, какими методами ученые пользуются для расшифровки генома человека и других божьих тварей.

Сначала кромсают ДНК на куски, разгоняют получившиеся фрагменты в электрическом поле и гибридизируют, предварительно пометив интересующие их участки молекулы радиоактивным фосфором. И так далее.

— Собак ножами режете, а это бандитизм…, — шутливо заметил Павлов и перевел пьянеющий разговор к другим, более жизненным темам: о современной литературе и научной фантастике. Фишман, оживившись, высказался по поводу вышеупомянутого литературного жанра довольно жестко, нелицеприятно, но, по мнению Павлова, совершенно справедливо.

— Многие авторы фантастики, — сказал он, приведя перед этим несколько примеров, — часто хотят сделать свой воображаемый мир как можно более реалистичным, особенно, если они пишут в жанре sci-fi. А поскольку основой этого жанра являются техника и технологии, а их основой — физика, химия и биология, а не магия, то авторам приходиться говорить и о некоторых естественнонаучных процессах и законах. Но в последнее время, изучая все больше этого чтива, которое мне присылают знакомые из Израиля и Америки, я прихожу к неутешительному выводу: многие писатели-фантасты современной науки не знают вообще, ее не понимают и не чувствуют, даже на школьном уровне.

— Однако, советская фантастика все же, наверное, на высоте? — предположил Павлов.

— «Гиперболоид инженера Гарина». Все остальное — фуфло! — категорично заявил Фишман.

— А как же Стругацкие? — обиделся Павлов, втайне гордясь тем, что их скандальная повесть «Улитка на склоне», которую он хоть и до конца не прочитал, была опубликована в результате его халатности.

— Стругацкие, это — не фантастика, а социальная диагностика, причем, абсолютно пессимистическая. Я бы даже назвал это апокалипсическим реализмом — назидательно произнес Фишман, и Павлов вынужден был и на этот раз с ним согласиться. Фишман потянулся, зевнул и объявил, что после того, как они выпьют еще чуть-чуть, он, пожалуй, завалится спать. Узнав о его намерениях, дремавшая или делавшая вид, что спит, Мелисса, спустившись вниз, попросила Павлова проводить ее в тамбур на перекур. И он, нехотя, поплелся за ней, хотя, честно говоря, был бы не прочь последовать примеру Аркадия Моисеевича. И, вот, они вошли в тамбур. Заметно нервничая, Мелисса объявила ему о том, что более между ними никакого интима не будет, разве только что он объявит Фишману, который уже десять лет ей приходится вместо сбежавшего из их семьи в неизвестном направлении отца, о том, что согласен взять ее в жены. А так как жена-еврейка в условиях советской действительности, это — лучшее средство передвижения, то он, Павлов, если, конечно, не полный дурак, мог бы задуматься о своем будущем. Такой поворот событий Павлова немного смутил, но потом, спохватившись, он признался, что к эмиграции не готов, поскольку на его плечи легла обязанность заботы об уже немолодом, израненном на войне отце.

— А ты знаешь, какая в Израиле медицина? А какой почет ветеранам войны, кто воевал с фашистами! И какую они получают от государства Израиль пенсию? — Мелисса перешла в генеральное наступление.

— Я все это понимаю. Только, вот, как же иврит? Я едва-едва английский освоил — Павлов ухватился за последний аргумент.

— Дурачок, — сказала, прижимаясь к нему мощной грудью Мелисса. — Там же наполовину наш советский народ… Он обещал подумать над ее предложением, и тут же с ужасом вспомнил, как во время их последней случки у него порвался презерватив — не наш, советский, а гонконгский. Данными изделиями Мелиссу в изобилии снабжала знакомая студентка УДН имени Патриса Лумумбы. Мелиссе изделия нравились, потому что приятно пахли, были покрыты смазкой, и ей даже было невдомек, что они скроены в соответствии со среднестатистическими габаритами мужского народонаселения стран Юго-Восточной Азии. Разумеется, он промолчал по поводу этого казуса с непредсказуемыми последствиями и решил, что им следует познакомиться немного поближе и в духовном плане.

— Пойдем в ресторан, выпьем шампанское и поговорим о помолвке, — предложил он, лелея в душе коварный замысел: возвышенными словами рассказать Мелиссе о своих романах и спровоцировать у совсем неопытной барышни чувство ревности и комплекс неполноценности.

Умение шить, кроить, делать минет, вкусно готовить и не тупиться — это, конечно, замечательные для жены качества, но Израиль… Мелисса сказала, что пошла бы с ним с удовольствием, но, вот, ее подруга Наденька создала для нее проблему на ровном месте, приревновав ее к нему.

— Ты хотела сказать: меня к тебе? — поправил ее Павлов.

— Нет, я сказала, как есть, — созналась Мелисса и густо покраснела.

— Так она, что, лесбиянка!? — догадался Павлов.

— С бабами лесбиянка, с мужиками — проститутка. Если хочешь, она и тебе за 100 рублей даст. Прямо хоть сейчас. Я не обижусь, — озадачила его Мелисса.

— Проверяет меня на моральную устойчивость? Хочет выяснить жмот я или нет? — Быстро соображал он, пытаясь подготовить симметричный ответ. И тут ему в голову пришло очень интересное решение. Он достал из внутреннего кармана спортивной куртки партомоне, открыл его, вынул 100-рублевую купюру, протянул ее Мелиссе и попросил ее передать эти деньги Наденьке, якобы, в знак безграничного восхищения ее красотой и в обмен лишь только на ее поцелуй.