"нарратив" особенно уместен в еще одном примере борьбы за создание новой структуры, с помощью которой Китай может выразить свое глобальное видение широкому миру. Это пример Чжан Вэйвэя, который руководит Институтом Китая в Фуданьском университете (создан в 2015 году). Чжан заявляет: "У нас должно быть свое собственное повествование. Существует западный нарратив - основные взгляды западных СМИ на Китай, которые не являются точными и иногда очень вводят в заблуждение. Теперь у нас есть опыт". Именно в этом контексте он пишет о необходимости нового "хуаюй цюань" (话语权), или "дискурсивной силы", которая позволит Китаю эффективно выражать свое мировоззрение в мире конкурирующих глобальных дискурсов.
Работа Чжана стала одной из относительно известных формулировок идеи нового китайского "цивилизационного дискурса". Она стоит в одном ряду с другими работами, включая упомянутую ранее работу Цзян Цин и Дэниела А. Белла, который утверждает, что в идеальной форме китайское правительство можно рассматривать как действующее на основе меритократии (в отличие от либеральной демократии) при отборе талантов.
Чжан объяснил свои цели следующим образом:
Дискурс имеет решающее значение для любой страны, особенно для такой большой и быстро меняющейся страны, как Китай, чей подъем имеет глобальные последствия и вызывает вопросы и подозрения. На мой взгляд, страна должна встретить их лицом к лицу и четко и уверенно объясниться со своим народом и внешним миром. Это требует новых нарративов, новых как по содержанию, так и по стилю. В Китае есть свой официальный политический дискурс - от доктрин партии до внешнеполитических заявлений Китая. Но верно и то, что такой дискурс нелегко понять некитайцам или даже многим китайцам. Он требует знания политического контекста Китая. Например, "научный взгляд на развитие" - это концепция, имеющая решающее значение для развития самого Китая и для объединения идеологии рядовых членов партии, но она вряд ли понятна некитайцам.
Нарратив "цивилизационной школы" делает определенные предположения о Китае как о международном акторе, роль которого в международном обществе носит ярко выраженный нормативный характер. Нормы, которые Китай утверждает, что он поддерживает, в этой модели включают, но не ограничиваются ими:
- идея Китая как государства, которое не вмешивается в дела других стран: отказ от доктрины "ответственности по защите" (R2P), но также частичный пересмотр более длительного дискурса "невмешательства", восходящего к холодной войне;
- Китай как наставник развития, оказывающий инфраструктурную помощь другим развивающимся странам, без бюрократии и "неуместных" норм (например, приверженности универсалистским режимам прав человека);
- отказ от "вашингтонского консенсуса" (обычно определяемого как неолиберальные версии экономической шоковой терапии).
В книге "Цивилизационное государство (Wenmingxing guojia)" (2017) Чжан предлагает изменения в политических нормах, которые придут с идеей "цивилизационного государства" по китайской модели. Таким образом, он отстаивает идею "изменения модели: от "демократии как единственной системы правления" к "хорошему правительству против плохого правительства"".31 Чжан также выступает за "прощание" с "западоцентризмом" (xifang zhongxinzhuyi):
В основе западного дискурса [huayu] лежит "западоцентризм" или "евроцен-тризм". Он утверждает, что европейская цивилизация является выдающейся, представляя собой "высшую стадию человеческой цивилизации". Однако стремительный взлет "китайской модели" нанес серьезный удар по [этому] и идее "конца истории". Люди из этой страны черпают источники уверенности из истории и современности, призывая Китай создать системную силу и культурную силу для подъема "государства-цивилизации"".
Опять же, аргументы Чжана контрастируют с кодовыми словами, использованными в программе "Хэшан" ("Речная элегия"). В программе говорилось о том, что Китай отказывается от "желтой реки" (водного пути, символизирующего устремленность вглубь страны и жестокость) и вместо этого смотрит на "голубую воду", то есть на Тихий океан. Будучи в значительной степени продуктом дискурсов конца холодной войны, программа включала такие фразы, как "Это индустриальная цивилизация! Она взывает к нам!". Работа Чжана типична для поворота к гораздо более националистической культуре, воспевающей китайскую цивилизацию как средство понимания более широких вопросов культуры и управления. Чжан продолжает оказывать влияние: в июне 2021 года, как сообщается, он произнес речь в Политбюро о необходимости создания "хорошей истории Китая".
Однако работа "цивилизационной" школы страдает от серьезной проблемы обобщаемости, которая порождается тем, что она, по сути, представляет собой политического, а не аналитического происхождения. Китайская модель", как ее предлагает Чжан (например), одновременно является аргументом в пользу того, что Китай является sui generis, как большое цивилизационное государство, не подходящее ни для политического, ни для экономического (нео) либерализма, но также является "моделью" для других государств, особенно незападных в Африке и Азии. (Цивилизационная школа" с меньшим энтузиазмом восприняла неореволюционный дискурс типа Чавеса или Моралеса в Южной Америке). Это привело к противопоставлению стилизованных представлений о "Западе" и якобы четко определенной китайской "цивилизации" или китайской "истории". В этой версии разделения между двумя сторонами либеральные/плюралистические государства и образования Глобального Юга не появляются (Индия, Бразилия, Южная Африка и т.д.), а другие категории ("Африка") используются для сокрытия различий с помощью широкого подхода к определению.
Модель, выдвинутая Чжаном и другими, в значительной степени сформирована политическими целями и (в отличие от ранних формулировок Цзян Тинфу) почти не содержит негативных оценок современного Китая. Однако полезно рассматривать его как политический феномен, поскольку он отражает гораздо более широкое ощущение в Китае, а также среди некоторых других участников Глобального Юга, в частности, что все еще существует дискурсивная гегемония "Запада", которая не способна вместить различия каким-либо значимым образом. Самые вопиющие примеры нарушений прав человека в Китае (в частности, репрессии против СМИ, адвокатов и ученых при Си Цзиньпине) заслоняют более широкую реальность: прогресс в сторону демократизации больше не рассматривается как неизбежная норма, даже если она является доминирующей, во многих частях Глобального Юга, да и в некоторых частях Глобального Севера тоже.
Конечно, существует зависимость от пути, которую "цивилизаторы" не склонны подчеркивать, отстаивая свою "модель"; а именно, что после того, как население получает более широкие индивидуальные гражданские права, гораздо труднее обратить эту ситуацию вспять. Поэтому было бы неправдоподобно обращаться к Бразилии или Тайваню и предлагать им прекратить или сократить гражданские свободы как цену экономического роста. С другой стороны, турецкое правительство AK сделало нечто подобное во время своего прихода к власти, когда турецкая гражданская сфера угасала, и этот шаг был подкреплен неоднократными победами AK в мажоритарных выборах. (Кроме того, путинская Россия отменила прямые выборы губернаторов провинций в начале 2000-х годов, а Россия, Польша и Венгрия на разных уровнях ограничили нормы свободы публичной сферы, возникшие в 1990-х годах, причем в двух последних случаях это произошло в период членства в ЕС и ЕСПЧ). Также неправдоподобно утверждать, что страны, чье гражданское общество и экономика пострадали от
