этой основополагающей дискуссии XIX века, каким бы беглым он ни был, заключается в ее политическом наследии. Трудно не подчеркнуть, в какой степени ориенталистские концепции Индии формировали современное индийское мышление во время и после колониального периода. Их сила проявляется в том, насколько тесно индийские реакции следовали основаниям, установленным обвинением, что Индия была нецивилизованной и не имела истинной цивилизации, измеряемой универсалистскими стандартами.
Необходимость ответить на предполагаемые недостатки Индии в понимании британских востоковедов и их либеральных коллег станет лейтмотивом индийской колониальной и националистической мысли на протяжении XIX-XX веков. В целом, образ дерева глубоко сформирует представление индийцев о самих себе, а лестница станет отправной точкой для оспаривания места Индии в мире. Филологи, стремящиеся объяснить общее происхождение языков в Европе и Индии, придут к нормализации историографии, структурированной вторжениями и расовыми различиями, формируя территориальное видение Индии как освященной и пространственно обособленной индуистской родины. Британские либералы XIX века, стремившиеся доказать, что западная цивилизация превосходит все остальные и что предполагаемая цивилизационная отсталость может оправдать имперское правление, выдвинули встречное утверждение, что индийская цивилизация уникальна и превосходит свой западный аналог, характеризуется духовностью, нематериальными ценностями и гармоничным балансом с природой. Эти истоки, в сочетании с имперской геополитикой и работой французских ориенталистов, сформировали переплетенные дискурсы "цивилизации", которые продолжают звучать в Индии и сегодня. Они привели как к оборонительному и направленному вовнутрь видению, которое сводит Индию к индуистскому государству, - нарратив "индийской тер-ритории"; так и к космополитическому варианту, который рассматривает индийскую цивилизацию как выражение азиатских культурных различий, нарратив "азиатского космополита".
Национальная история "вторжения"
Первое поколение" ответов на британские заявления об отсталости цивилизации включало движения за социальные реформы, которые часто называют ранним националистическим мышлением. Критика индийской цивилизации как характеризующейся социальным упадком и деспотизмом привела к попыткам модернизировать индийскую семью и особенно отношение к женщинам, а также к многочисленным призывам реформировать и устранить касты как центральный упорядочивающий принцип индийского общества. К этим дефензивным реакциям добавилось активное оспаривание предполагаемого отсутствия цивилизации в Индии. Как показывает Гьян Пракаш, другой реакцией была оценка древнеиндийской философии и ведических текстов в терминах, взятых из современной науки. Этим анахроничным шагом индийские интеллектуалы бросили мощный вызов обвинениям в неразумности, выдвинутым колониальными противниками. Центральная проблема, как ее видели националисты, заключалась в восстановлении блестящего прошлого посредством современной интерпретации древних текстов: "выявить совокупность древних знаний, которые соответствовали бы современным научным истинам и методам", тем самым возвращая востоковедческие знания в обоснование современной нации через возвеличивание древней "индусской науки". Готовность признать или оспорить "отсталость" индийских общественных порядков объяснялась бы в терминах упадка индийской цивилизации от доисторического золотого века до ее нынешней униженной формы. В ответ на британское отрицание история стала бы одновременно объяснением нынешней отсталости и источником будущего возрождения.
Принятие мета-нарратива исторического упадка от славных истоков требовало объяснения, которое не было бы самообвинением индийской цивилизации. Такое объяснение было найдено с помощью тропа вторжения. Широкий спектр индийских мнений, от космополитических либералов до сторонников индуистского национализма, мог бы проверить значение и смысл различных вторжений, но никто не мог бы не согласиться с периодизацией национальной истории как прерванной иностранными вторжениями. Самым древним вторжением было вторжение ариев в Индию и поражение коренных дравидов, как предполагала востоковедная филология, а самым недавним - прибытие Британской империи по морю. Между ними были вторжения греков, кушанов, саков, гуннов и многих других. Однако наиболее пагубными с точки зрения повествования были многочисленные вторжения второго тысячелетия до нашей эры, которые привели к многовековому мусульманскому правлению "индуистской" Индии - хилджи, туглаков и лодхов, кульминацией которого стала доколониальная империя Великих Моголов. Для тех, кто рассматривал Индию как индуистское государство, упадок Индии от ее былой славы до настоящего времени объяснялся мусульманскими вторжениями "средневекового" периода; следовательно, истинный смысл постколониального национализма заключался в восстановлении индуистского порядка. Даже для таких космополитов, как Неру, поворотным пунктом в истории Индии стало бы вторжение Махмуда Газнийского, стремившегося только к грабежу и мародерству, в отличие от предыдущих поколений "варварских" захватчиков, ассимилировавшихся в превосходящую индийскую цивилизацию (не то что китайские рассказы о своем собственном прошлом). В ответ индийская цивилизация ушла в скорлупу, "стагнация росла, и все пути роста были остановлены": короче говоря, цивилизационный упадок.
Из этих дискурсивных истоков выкристаллизовалось современное мнение о том, что в Индии проживают две нации с несоизмеримыми лояльностью, верованиями и практиками, одна - индуистская, другая - мусульманская. С приходом электоральной политики религиозная принадлежность пересечется с идеей большинства и меньшинства, в результате чего Индия станет индуистской нацией для всех политических убеждений. Для космополитических либералов, если отбросить религиозные различия, не было причин предполагать врожденную антипатию между этими религиозными общинами. Светский национализм вытеснит общинные различия после ликвидации колониализма и укрепления современного рационального и научного государства. Для сторонников индуистской нации, напротив, не могло быть никакой встречи этих двух миров. Индусы и мусульмане всегда были отдельными людьми, и каждый из них должен был иметь свою собственную нацию. Таким образом, как полезно объясняет Гьян Пандей, религиозный коммунализм был не только формой национализма, сформированного "колониальным знанием", "исторический характер коммунализма (или национализма) [появляется] после установления исторического характера прошлого". Это использование истории в качестве политического дискурса продолжается и в настоящее время.
Если история стала критической площадкой борьбы и оспаривания с существенными современными последствиями, то география тоже имела свое место, в форме определения национальных и территориальных границ Индии. Ориенталистская наука (теперь уже с участием британских и французских ученых) и имперские геополитические идеи сыграли решающую роль в установлении первоначальных терминов, которые затем будут переосмыслены и переформулированы в других регистрах индийскими интеллектуалами и стра-тегическими мыслителями.
Территориальный индикатор: Сдерживаемые и экспансивные национальные географии
Троп вторжения был основан на пространственном представлении Индии как геообъекта, уникально благословленного благосклонной натурой. В этом пространственном видении Индия дискурсивно представлялась как геофизическая единица с естественным содержанием, ограниченная на севере высокими горами Гималайских хребтов и окруженная защитными морями на юге. Нарушение этой территории путем вторжения становилось вдвойне разрушительным, поскольку подразумевало осквернение священного пространства, представляемого как на-циональная родина индусов. Нарушение этой территории путем вторжения стало бы вдвойне разрушительным, поскольку оно подразумевало бы осквернение священного пространства, представляемого как на-циональная родина для индусов. К. М. Паниккар, историк и дипломат, был наиболее красноречив в нормализации этого пространственного видения как продуктивного для отдельного геополитического воображения, но он работал на хорошо протоптанной почве. Особый характер индийской территории уже был мощным мотивом в имперских и националистических трудах, хотя и в разных регистрах. От лорда Керзона, вице-короля Индии в
