или нет — тут как повезёт тебе.
— Я уже поняла, что умирать в лесу не собираюсь… — как-то Рада побелела. Слова мои ей не понравились. — Но если я только хочу быть тебе женою, я стану бессмертной нежитью, но останусь женщиной? Правильно я услышала?
— Правильно. Но я тебя в жёны не возьму.
— А Гостяту?
Я девушку подтащил к себе.
— Вот ты к чему расспрашивала… Она жива, здорова?
— Алёша…
— Ответь.
— Да, — она прошептала.
— Мне больше знать не надобно. Жива, здорова, как и хотела, живёт среди людей.
— Вам бы с ней встретиться и поговорить… Алёша, больно мне.
Она попробовала вырваться, я её не отпустил.
— Вкусно ты пахнешь, девица.
— Алёша, что ты делаешь? — она испугалась на самом деле. А говорила, что не боится меня.
— Вкусно пахнешь, волосы, должно быть, как шёлк, и кожа мягкая… должно быть. Я этого больше не почувствую, тогда зачем оно тебе?
— Зачем что?
— Зачем быть красивой? Чтобы злить меня своим присутствием?
— Отпусти меня! — опять она попробовала вырваться. Я снова понюхал её волосы, хотел убрать лапу с её плеча. Рада рванулась нехорошо, невовремя. Я поцарапал её шею и часть щеки. Она вскрикнула, приложила пальцы к лицу, отняла их, посмотрела на кровь. Глаза её расширились. Заплакал её сын, который сидел в корзинке, зарычал подошедший и сидевший до этого момента тихо Вук, зашипел Баюн.
— Ну-ка все тихо! — приказал я. — Я не хотел, Рада. Прости.
Она покачала головой, распахнутыми глазами на меня уставившись.
— Боишься меня? Скажи мне честно. Не ври мне.
— Так-то… обычно нет. А вот сейчас боюсь.
— А почему Гостята не должна бояться?
Рада хотела что-то сказать мне. Я приставил коготь к её губам.
— Не хочу я такой жизни ни для себя, ни для неё. Уходи, Рада. Вука могу с тобой отправить. Если сам волк согласится. За Родькой, он, пожалуй, хоть бы и до конца с тобой пойдёт, но и тебе с волком показываться в селениях опасно — примут за нечисть. И волку лесному трудно будет в степи, и ждать тебя придётся, пока ты будешь в селениях. Но если примешь к себе такого спутника, я его отпущу с тобой.
— Алёша… — она всё прижимала ладонь к щеке. — Пожалуйста, ты как-нибудь загляни к Гостяте…
— Радость моя. Ты же сама сказала, что знахарка жива-здорова. Мне более знать не надо. Пусть живёт как хочет. Если в лес пойдёт, я не обижу её, не заберу к себе. И не покажусь. Если вернёшься ты благополучно и вы с знахаркой свидитесь, так можешь ей и передать — чтоб не боялась Лешего.
— Алёша… может, скажешь сам?
— Я уже сказал, что видеться не хочу с ней больше. Ни к чему. Я ухожу в дальний лес, Рада. Который тоже нынче мой и выжжен был который до корня. Там работы много. Надо восстанавливать. Что успею — расчищу осенью. В зиму уйду в спячку. Весной продолжу свою работу. Буду пересчитывать зверьё, может, кого-то переселять придётся. Мне не до жён и не до вашей бабьей мудрости. Прав я или нет — это всё подождёт. А лес ждать не может.
— Как это — уходишь? Ты же вернёшься?
— Там такой же мой лес, как и здесь. Только здесь дела получше, справятся мои подручные. У меня Лешаков дружина и вся нежить в подчинении. Теперь и лесная мои, и водная. Будут передавать мне новости. Волки с медведями за порядком будут следить. Уж если что серьёзное случится, приду. Но я, пожалуй, на пару-тройку лет, как не больше.
— На пару-тройку лет?
— А ты, думаешь, на меньший срок уходишь из дому?
— Так долго! — она мне, кажется, не верила.
— Это не долго, Рада. Для нежити это один миг.
— А как же…
— Ты тоже, если не помрёшь, жить будешь долго. Должно быть, ещё свидимся. А нет, так нет. Ты не серчай на меня и счастлива будь.
Глава 38. Дальний лес
Спокойно не становится. Осерчало много нечисти, и, как выяснилось, и пришлые остались некоторые. Пришли повязанными, невольными. Тут их выпустили, а назад не забрал никто. Теперь те, что не сгорели, по чужой земле и лесу шастают, куда податься — не знают. Кто нашёл себе место, отвоевал угол, кто в нору спрятался, сидит тихо. Кто вредит, а кто мирно живёт, старого не ворошит. А всё же беспорядок.
Надо или себе подчинить или выгнать взашей.
Так и застрял я сам в новом лесу, что у Лешего, соседа своего, мною зарубленного, отобрал. Работы много тут, за осень первую едва прибраться по верхам успел. Да и залёг в чужих местах на зимовку, что медведь в берлогу.
Очнулся, когда воды вешние своим журчанием прогнали сон да лаз размыло в моё укрытие ледяной водой. Так чудно, что от сна я отошёл, а человеком, проснувшись, не стал. Раньше, первым делом, перекидывался, когда первый раз купался. Сейчас не потянуло даже. Так можно и оскотиниться.
Там, где доспех, вросший в мясо и кость, остался, чесалось всё. А тело Лешего изменилось слегка. Подумав, в волка я перекинулся, чтобы владенья обежать и посмотреть, где что. По реке передал привет Кикиморе. Водные жители доставят быстро. Надо бы проведать, хоть раз летом зайти. Да много дел ещё ждёт. Почти сразу управляться и принялся. Срубил себе землянку грубую. Мокошь звать не стал — обойдусь дарами леса и колдовством своим. Один раз всё ж таки встретил Кикимору. Сама она по реке в гости приплыла. Посидели хорошо, можно сказать. Обговорили всё. Показалось мне, что ей без меня привольнее. И даже повеселела баба, зазеленела ярче, полнее телом стала.
Повторил ей, что если найдёт себе кого, то я, так и быть, от обязанностей жены моей освобожу её. Только Водяного кем попало заменить — не попущу.
— Ты и Леший, и Водяной, — Кикимора по лапе меня погладила и уткнулась мордой мне в плечо. — Тут одна река бежит на оба этих леса. — Будем связь держать. Я буду проведывать. В нашем крае тихо всё. Звери не дерутся, людишки не тревожат нас.
— Как же звери не дерутся, когда весна? А как же гон? — не понял я.
— А в этом смысле дерутся ещё как! — Кикимора по-водному присвистнула. Я успокоился.
— А я всё усмиряю нежить да договариваюсь. Пристраиваю немощных к какому делу. Обучаю жить в нашем лесу.
— Хороший лес, а будет ещё лучше, — Кикимора потянулась сладко. — Лешенька, может, домой придёшь?
— Пока тут много дел. Поживу тут.
