– И что же, вашу просьбу не поддержали?
– Не нашлось средств, – сказал Баннерман. – Разумеется, начальство постарается переложить вину на городское управление, там, как водится, свалят все на меня, а трава на могиле Мэри Кэт Хендрасен будет расти и… – Тут он остановился и опустил голову – вероятно, не в силах был продолжать. Джонни сочувственно смотрел на него. – Правда, не уверен, что это помогло бы, – заговорил Баннерман уже более сдержанно. – Как правило, на патрулирование мы отряжаем женщин, а этому кобелине, за которым мы охотимся, похоже, наплевать, какого они возраста.
– Итак, вы считаете, что он ждал на скамейке?
Баннерман подтвердил. Возле скамейки нашли дюжину свежих окурков и еще четыре, вместе с пустой пачкой, за эстрадой. К сожалению, преступник курил «Мальборо» – вторую или третью по распространенности марку сигарет. Целлофановую обертку послали на экспертизу, но отпечатков пальцев не обнаружили.
– Ни одного отпечатка? – удивился Джонни. – Странно!
– Почему?
– Ну убийца, само собой, был в перчатках, даже если и не думал о том, чтобы не оставить следов, просто из-за холода… Но ведь продавец…
– А вы неплохо соображаете в нашем деле, – усмехнулся Баннерман. – Но сразу видно, что вы не курите.
– Верно, – сказал Джонни. – Когда я работал в школе, выкуривал в день несколько сигарет, но после катастрофы бросил.
– Пачку держат в нагрудном кармане. Достал, вынул сигарету, положил пачку обратно. Если я в перчатках, то новых следов на целлофане уже не будет, а старые затрутся. Понимаете? И потом, Джонни, вы упустили из виду еще одно обстоятельство. Знаете, какое?
Джонни подумал и сказал:
– Возможно, пачку просто вытряхнули из блока. А блоки заклеивает машина.
– Вот именно, – сказал Баннерман. – Вы действительно хорошо соображаете.
– А чье торговое клеймо стояло на пачке?
– Штата Мэн, – сказал Баннерман.
– Значит, если убийца и владелец сигарет – одно лицо… – в задумчивости произнес Джонни.
– Конечно, теоретически возможен другой вариант. – Баннерман пожал плечами. – Но я попробовал представить себе – кто еще стал бы холодным зимним утром так долго сидеть на скамейке городского парка? Ведь он успел выкурить двенадцать или шестнадцать сигарет.
– И никто из детей его не видел? – Джонни отпил чаю.
– Нет, – сказал Баннерман. – Я говорил со всеми, кто ходил в библиотеку сегодня утром.
– Это еще более странно, чем отсутствие отпечатков на пачке. Вы не находите?
– Не так странно, как страшно. Вообразите, он сидит и ждет, когда появится ребенок… девочка… Если ребенок не один, ему это слышно издали. И всякий раз он прячется за эстрадой.
– А следы? – сказал Джонни.
– Какие там следы! Утром еще не было снега. Земля промерзла. И вот этот псих, которого надо бы кастрировать и накормить собственным дерьмом, скрывается за эстрадой. Около восьми пятидесяти появляются Питер Харрингтон и Мелисса Логгинс. Занятия в школе начались минут двадцать назад. Когда дети скрываются из виду, он снова возвращается на свою скамейку. В девять пятнадцать он снова прячется за эстрадой. На этот раз идут две девочки: Сьюзен Флархети и Катрина Баннерман.
Рука Джонни упала, кружка стукнула об стол. Баннерман, сняв очки, усердно тер стекла.
– Ваша дочь тоже проходила мимо того места? О господи!
Баннерман снова надел очки. Лицо его стало жестким и бледным от гнева. И от страха, подумал Джонни. Но не перед избирателями, которые могут прокатить его на выборах, и не перед газетой «Юнион лидер», где могут еще раз проехаться по адресу туповатых полицейских штата Мэн, а из-за того, что случись его дочке пойти сегодня утром одной в библиотеку…
– И моя дочь тоже, – тихо подтвердил Баннерман. – Она, по-видимому, прошла в каких-нибудь двадцати метрах от этого… этого животного. Теперь вы понимаете, каково мне?
– Могу себе представить, – сказал Джонни.
– Не уверен. У меня такое чувство, словно ступил ногой в пустую шахту лифта. Или передал кому-то за столом грибы, а они оказались ядовитыми, и человек умер. Меня будто вываляли в грязи. В дерьме. Не знаю, может, поэтому я и решил позвонить вам. Сейчас я готов на все, только бы взять этого типа. На все.
За окном из снежной пелены, словно какое-то чудовище из фильма ужасов, вдруг выползла гигантская оранжевая снегоочистительная машина. Машина остановилась, на землю соскочили двое. Они пересекли дорогу, вошли в ресторан и направились к стойке. Джонни допил чай. Аппетит у него совсем пропал.
– Так вот, преступник опять садится на скамейку, – продолжал Баннерман, – но ненадолго. Приблизительно в девять двадцать пять он слышит, как возвращаются из библиотеки Харрингтон и Логгинс. Он снова укрывается за эстрадой. Приблизительно в девять двадцать пять, потому что пометку в бланке библиотекарь сделал в девять восемнадцать. В девять сорок пять в библиотеку прошли мальчики из пятого класса. Один из них вроде бы видел какого-то типа за эстрадой. Вот и весь портрет преступника, которым мы располагаем. «Какой-то тип». Может, разослать это описание, как вы считаете? «Обратите внимание на какого-то типа».
Баннерман хмыкнул.
– В девять пятьдесят пять моя дочь и ее подружка Сьюзен идут обратно. И вот примерно в десять ноль пять появляется Мэри Кэт Хендрасен… одна. Катрина и Сью столкнулись с ней на крыльце школы. Они поздоровались.
– О господи, – пробормотал Джонни и нервно провел рукой по волосам.
– И наконец десять тридцать. Трое пятиклассников возвращаются из библиотеки. Один из них замечает что-то на эстраде. Это Мэри Кэт. Ее ноги оголены и залиты кровью, а лицо… лицо…
– Успокойтесь, – Джонни положил руку ему на плечо.
– Попробуй тут успокойся, – сказал Баннерман. Он словно извинялся. – Ничего подобного я не видел за все восемнадцать лет службы. Он изнасиловал девочку, и уже одного этого хватило бы, чтобы… убить ее… врач, производивший экспертизу, сказал, что он так… понимаете, там такие разрывы… в общем, это бы ее почти наверняка… убило… но ему было мало, и он задушил ее. Задушить девятилетнюю девочку и оставить… оставить в таком виде…
И тут по лицу Баннермана потекли слезы. У стойки два парня из бриджтонской дорожной бригады говорили об играх на кубок. Баннерман опять снял очки и вытер лицо носовым платком. Плечи у него тряслись. Джонни молча ковырял вилкой «чили».
Наконец Баннерман спрятал носовой платок. Глаза его стали красными, лицо без очков казалось каким-то беззащитным.
– Вы уж меня простите, – сказал он. – Тяжелый день выдался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
