Лицо человека, которого Баннерман знал.
– Ни за что не поймаете. Всех перехитрю. – У Джонни вырвался смешок, самодовольный, издевательский. – Я всякий раз надеваю его, и как они ни царапайся… и ни кусайся… ничего не останется… а все потому, что я очень хитрый! – Его голос сорвался на торжествующий диковатый визг, который мог поспорить с ветром, и Баннерман отступил на шаг. По спине его пробежал озноб.
Хватит, говорил он про себя. Хватит, слышишь?
Джонни перегнулся через скамейку.
(Снег. Тихий, безответный снег…)
(Она защемила мне это место прищепкой, чтобы я знал. Знал, как бывает, когда заразишься. От какой-нибудь девки. Потому что все они грязные потаскухи, и их надо остановить, слышишь, остановить, слышишь, остановить, останови их, останови, останови – О БОЖЕ, ЭТОТ СТОП-ЗНАК!..)
Сейчас он ребенок. Он идет в школу по тихому, безответному снегу. И вдруг из клубящейся белизны вырастает человек, ужасный человек, ужасный черный ухмыляющийся человек, с глазами, сверкающими как две монеты, одна его рука в перчатке, а в руке красный СТОП-ЗНАК… Он!.. Это он!.. Это он!
(БОЖЕ, БОЖЕНЬКА… СПАСИ МЕНЯ ОТ НЕГО… МАМОЧКА, СПАСИ-ИИ-И МЕНЯ ОТ НЕГО…)
Джонни вскрикнул и рухнул рядом со скамейкой, прижимая ладони к щекам. Перепуганный насмерть Баннерман присел возле него на корточки. Репортеры за ограждением зашумели, задвигались.
– Джонни! Довольно! Слышите, Джонни…
– Хитрый, – пробормотал Джонни. Он поднял на Баннермана глаза, в которых читались боль и страх. Мысленно он еще видел эту черную фигуру с блестящими глазами-монетами, вырастающую из снежной круговерти. Он чувствовал тупую боль в паху от прищепки, которой мать мучила убийцу в детстве. Нет, тогда он еще не был ни убийцей, ни животным, не был ни соплей, ни кучей дерьма, как однажды обозвал его Баннерман, он был просто обезумевшим от страха мальчишкой с прищепкой на… на…
– Помогите мне встать, – пробормотал Джонни.
Баннерман помог ему подняться.
– Теперь эстрада, – сказал Джонни.
– Не стоит. Нам лучше вернуться.
Джонни высвободился из его рук и как слепой двинулся, пошатываясь, по направлению к эстраде – она огромной круглой тенью маячила впереди, как склеп. Баннерман догнал Джонни.
– Кто он? Вы знаете кто?
– Под ногтями у жертв не обнаружено кожной ткани, потому что на нем был плащ, – сказал Джонни, с трудом переводя дыхание. – Плащ с капюшоном. Скользкий прорезиненный плащ. Посмотрите донесения. Посмотрите донесения, и вы увидите. В те дни шел дождь или снег. Да, они царапали его ногтями. И сопротивлялись. Еще как. Но пальцы у них соскальзывали.
– Кто он, Джонни? Кто?
– Не знаю. Но узна?ю.
Он споткнулся о ступеньку лестницы, которая вела на эстраду, потерял равновесие и наверняка упал бы, не подхвати его Баннерман под руки. Они стояли на помосте. Благодаря конической крыше снега здесь почти не было, только слегка припорошило. Баннерман посветил фонариком, а Джонни опустился на четвереньки и медленно пополз вперед. Руки у него сделались багровыми. Они казались Баннерману похожими на сырое мясо.
Внезапно Джонни остановился и замер, точно собака, взявшая след.
– Здесь, – пробормотал он. – Он сделал это здесь.
И вдруг нахлынуло: лица, ощущения, фактура вещей. Нарастающее возбуждение, вдвойне острое оттого, что могут увидеть. Девочка извивается, пытается кричать. Он закрывает ей рот рукой в перчатке. Чудовищное возбуждение. Где вам поймать меня – я человек-невидимка. Ну как, мамочка, эта грязь сойдет для тебя?
Джонни качался взад-вперед и постанывал.
(Треск разрываемой одежды. Что-то теплое, мокрое. Кровь? Семенная жидкость? Моча?)
Джонни дрожал всем телом. Волосы закрыли глаза. Его лицо. Сведенное судорогой лицо, в обрамлении капюшона… его (мои) руки соединяются в момент оргазма на шее жертвы и сжимают… сжимают… сжимают…
Видение стало ослабевать, и сила ушла из рук. Он упал ничком и распростерся на сцене, сотрясаясь от рыданий. Баннерман тронул его за плечо, Джонни вскрикнул и рванулся в сторону с перекошенным от страха лицом. Но мало-помалу напряжение спадало. Он ткнулся головой в низкую балюстраду и закрыл глаза. По телу пробегали судороги, как это бывает у гончих. На пальто и брюки налип снег.
– Я знаю, кто это сделал, – сказал он.
Через пятнадцать минут Джонни сидел в кабинете Баннермана, раздевшись до белья и вплотную придвинувшись к портативному обогревателю. Он был по-прежнему весь какой-то озябший и жалкий, но дрожь прекратилась.
– Может, все-таки выпьете кофе?
Джонни покачал головой.
– Организм не принимает.
– Послушайте, – Баннерман сел на стул, – вы в самом деле что-то узнали.
– Я знаю, кто их убил. Вы все равно рано или поздно поймали бы его. Просто он ближе, чем вы ищете. Вы даже видели его в этом плаще, таком блестящем, наглухо застегнутом. Он по утрам пропускает детей через дорогу. Он поднимает стоп-знак, чтобы дети могли перейти улицу.
Баннерман смотрел на него как громом пораженный.
– Вы имеете в виду Фрэнка? Фрэнка Додда? Вы с ума сошли!
– Да, это Фрэнк Додд, – подтвердил Джонни. – Он убил их всех.
У Баннермана было такое лицо, будто он не знал, рассмеяться ему или огреть Джонни чем-нибудь.
– Чушь собачья, – произнес он наконец. – Фрэнк Додд – отличный полицейский. И отличный парень. В ноябре будущего года он вполне может стать кандидатом в начальники городской полиции, и он займет этот пост с моего благословения. – На лице Баннермана появилась улыбка, усталая и презрительная. – Фрэнку двадцать пять лет. По-вашему выходит, он начал заниматься этим скотством в девятнадцать. У него больная мать – гипертония, щитовидка, начальная стадия диабета. Они ведут очень тихий образ жизни. Словом, Джонни, вы попали пальцем в небо. Фрэнк Додд не может быть убийцей. Даю голову на отсечение.
– Между убийствами был перерыв в три года, – сказал Джонни. – Где тогда находился Фрэнк Додд? Он был в городе?
– Ну вот что, хватит! Вы были недалеки от истины, когда говорили, что не очень-то многое можете. Ваше имя, считайте, уже в газетах, но это еще не значит, что я должен выслушивать, как вы поносите должностное лицо, достойного человека, которого я…
– Человека, которого вы считаете своим сыном, – невозмутимо закончил Джонни.
Баннерман стиснул зубы, кровь отхлынула от его раскрасневшихся на холоде щек. Его словно ударили ниже пояса. Затем он взял себя в руки, лицо его превратилось в маску.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
