Читаем без скачивания На высотах твоих - Артур Хейли

– Как бы то ни было, – ответил ему Несбитсон, – я по-прежнему не разделяю ваших взглядов относительно идеи союзного акта. Уверен, что мы можем добиться от янки всего, чего хотим, ценой куда меньших уступок.

Джеймс Хауден приказал себе сохранять спокойствие, с трудом подавляя поднимавшуюся в нем волну гнева. Он понимал, что ничего не достигнет, если сейчас утратит контроль над собой и, повинуясь порыву, крикнет в лицо старику: “Проснитесь же вы, ради Бога!” Вместо этого Хауден вкрадчиво произнес:

– Я бы хотел, чтобы вы кое-что для меня сделали, Адриан, если, конечно, пожелаете.

После некоторого колебания Несбитсон все-таки спросил:

– О чем это вы?

– Еще раз обдумайте все как следует: вероятную ситуацию, время, которым мы располагаем, все, что говорилось тогда на заседании, имеющиеся альтернативы – обдумайте все и спросите свою совесть.

– Я уже сделал это, – в ответе генерала прозвучала бесповоротная определенность.

– И все же еще раз, – Хауден попытался вложить в свои слова всю силу убеждения. – В качестве личной мне услуги?

Старик допил виски и отставил стакан. Доброе шотландское согрело его и взбодрило.

– Ладно, – согласился он. – Я не против поразмыслить над всем этим, но предупреждаю, что ответ мой не изменится. Мы должны сохранить нашу национальную независимость, всю – до последней капли.

– Спасибо, – произнес Джеймс Хауден. Он нажал кнопку сигнала, вызывая стюарда, и, когда тот появился, попросил:

– Еще виски с содовой, пожалуйста, для генерала Несбитсона.

Получив от стюарда стакан с напитком, Несбитсон отхлебнул из него и умиротворенно откинулся на спинку кресла, оглядывая салон. Одобрительно произнес с армейской грубоватостью:

– Чертовски приятная обстановка у вас здесь, премьер-министр, должен вам сказать.

Разговор принимал именно то направление, на которое так рассчитывал Джеймс Хауден.

– Да, здесь неплохо, – согласился он, поигрывая стаканом виноградного сока, который стюард опять принес ему вместе с виски для министра обороны. – Хотя мне не так уж и часто приходится всем этим пользоваться. Самолет предназначен больше для генерал-губернатора, нежели для меня.

– Неужели? – Несбитсон казался удивленным. – Вы хотите сказать, что Шелдон Гриффитс летает в таких вот условиях?

– О да, когда бы ни пожелал, – голос Хаудена звучал преувеличенно обыденно. – Генерал-губернатор все-таки является представителем ее величества и имеет право на особое обращение, как по-вашему?

– Полагаю, вы правы, – тон генерала тем не менее выдавал некоторую озадаченность и изумление.

И вновь самым обычным голосом, словно вспомнив по ходу беседы, Хауден проговорил:

– Думается, вы слышали, что Шел Гриффитс собирается будущим летом в отставку. Он уже отслужил семь лет и, похоже, хочет отойти от дел.

– Да, что-то в этом роде до меня доходило, – ответил Несбитсон.

Премьер-министр нарочито тяжело вздохнул.

– Когда уходит в отставку генерал-губернатор, неизбежно возникает трудная проблема – найти ему достойного преемника. Такого, у которого был бы нужный опыт и к тому же желание занять этот пост. Нельзя забывать, что это наивысшая честь, которой страна может удостоить человека.

Хауден пристально смотрел на генерала, который сделал внушительный глоток и осторожно ответил:

– Да, наверное, это так.

– Конечно, – продолжал Хауден, – у этой должности есть и свои недостатки. Слишком много, по-моему, всяких церемоний. Всякий раз почетные караулы, толпы встречающих, артиллерийские салюты и все такое прочее. Кстати, генерал-губернатору по рангу положен двадцать один залп – столько же, сколько и королеве.

– Знаю, – тихо проговорил Несбитсон.

– Естественно, – продолжал Хауден, словно размышляя вслух, – подобные вещи требуют особого опыта и умения. Обычно лучше всего справляются люди, у которых за плечами долгие годы армейской службы.

Вдруг пересохшие губы старого воина слегка раскрылись, Он торопливо провел по ним кончиком языка.

– Да, – произнес он. – Это вы правильно сказали.

– Откровенно говоря, я всегда надеялся, что вы согласитесь взяться за это дело.

Старик широко распахнул глаза.

– Я? – переспросил он едва слышным голосом. – Я?

– Ну, да ладно, – сокрушенно проговорил Хауден, словно отметая саму идею. – Видимо, разговор не ко времени. Вы не хотите выходить из состава кабинета, а уж я тем более не захочу расстаться с вами.

Несбитсон сделал движение, будто пытаясь подняться из кресла, но сдержал себя. Державшая стакан рука дрожала. Он сглотнул, прилагая усилия к тому, чтобы голос его звучал ровно, и частично в этом преуспел.

– Если по правде, то я подумывал уйти из политики. В моем возрасте иногда бывает тяжеловато.

– Да что вы говорите, Адриан? – премьер-министр вложил в свои слова нескрываемое удивление. – А я-то рассчитывал, что мы еще долго будем работать вместе. – Хауден умолк, задумавшись. – Конечно, если бы вы согласились, это сразу решило бы множество проблем. Могу сказать вам, что, как я понимаю, после подписания союзного акта для страны настанут нелегкие времена. Нам потребуется чувство единства и национального самосознания. Я лично считаю, что генерал-губернатор, если этот пост займет достойный человек, сможет внести огромный вклад в достижение такой цели.

На мгновение он усомнился, не слишком ли далеко зашел. Старик поднял взгляд, уставившись ему прямо в глаза. Понять, что выражал взгляд Несбитсона, сейчас было трудно. Недоверие или презрение? Или то и другое вместе в сочетании с безудержным честолюбием? На одно тем не менее можно рассчитывать твердо. Хотя во многих отношениях Адриан Несбитсон был глуповат, но все же не настолько туп, чтобы не понять, что ему сейчас предлагали – сделку, в которой за его политическую поддержку назначалась максимально возможная плата.

Джеймс Хауден играл на том значении, которое имела эта плата именно для сидевшего перед ним старика. Он знал, что многие бы никогда и ни на каких условиях не согласились на генерал-губернаторство – для них этот пост был бы скорее наказанием, чем наградой. Но для такого вояки до мозга костей с его обожанием пышных церемоний подобный пост представлялся немеркнущим конечным идеалом.

Джеймс Хауден никогда не разделял циничной убежденности в том, что каждый человек имеет свою цену. В своей долгой жизни он встречал людей, которых нельзя было купить ни богатством, ни почестями, ни даже соблазном – перед которым так многие не смогли устоять – получить возможность творить добро своим соотечественникам. Но большинство из тех, кто занимался политикой, такую свою цену имели – это было непременным условием выживания. Некоторые предпочитали употреблять эвфемизмы вроде “практические соображения” или “компромиссы”, но смысл от этого не менялся. Вопрос заключался лишь в том, правильно ли он назначил цену за политическую поддержку Несбитсона.

На лице старика ясно отразилась происходившая в нем внутренняя борьба, на нем стремительно, как в детском калейдоскопе, сменялись самые противоречивые выражения: сомнения, гордость, стыд и вожделение…

Он снова, словно наяву, слышал артиллерийскую канонаду., Отрывистый рев немецких 88-миллиметровок… Ответные залпы.., солнечное утро. Позади остался Антверпен, перед ними – полноводная Шельда.., канадская дивизия упорно продвигается вперед, цепляясь за каждый фут земли – медленнее, медленнее.., вот цепи дрогнули, готовые удариться в бегство.

Наступил решающий момент боя, и он приказал подать джип, усадил волынщика на заднее сиденье и отдал водителю команду трогать вперед. Выпрямившись под звуки волынки во весь рост под немецкими снарядами, он повел, увлек за собой дрогнувшие было, но теперь приходившие в себя цепи солдат. Он звал их в атаку, изрыгая чудовищную брань, стрелки, отвечая ему тем же, поднялись и пошли.

Грохот, пыль, звук моторов, запах пороха и масла, вопли раненых.., но они шли вперед, медленно поначалу, но потом все быстрее и быстрее.., восхищение в глазах солдат – восхищение им, их генералом гордо стоявшим живой мишенъю, по которой враг не мог промахнуться…

Это был момент его наивысшей славы. Они вырвали победу в, казалось бы, безнадежном сражении. Его поступок был равносилен самоубийству, но он остался жив…

Его прозвали Псих-генералом и Дурак-воякой, а потом в Букингемском дворце тщедушный заикающийся человечек неуклюже пришпилил ему на грудь медаль…

Теперь же прошли годы, а с ними потускнела и людская память.

Немногие вспоминали сейчас тот момент его славы, еще меньше находилось тех, кто мог оценить его по достоинству. Никто более не называл его “Дурак-воякой”. А если кто и вспоминал это прозвище, то вторую часть теперь обязательно опускал.