Читаем без скачивания Спасти Колчака! «Попаданец» Адмирала - Герман Романов

Летчик штабс-капитан Муромцев был опытным пилотом и точно вывел аэроплан на высоте всего двух десятков метров на воздухоплавательную стоянку. Вощилло сразу разглядел светло-желтую «тушу» аэростата и без промедления метнул бомбу.

Взрыв накрыл сам баллон и красноармейцев, которые забегали по стоянке. Муромцев вывел самолет на второй заход, и Михаил вывалил еще одну бомбу из кабины — вспышка пламени от взрыва на мгновение ослепила его. Осмелевший летчик пошел в третью атаку, и Вощилло приготовился сбросить на красных третью бомбу.

Вот только пулеметчики не зря свой хлеб ели — лоб полоснуло чем-то горячим, и тут же боль резанула правую руку. Михаил выронил бомбу, не успев поставить ее на боевой взвод. Бесцельно было надеяться, что она удачно попадет тяжелой гирькой на какую-нибудь комиссарскую голову…

Возвращение Михаил помнил плохо — истекая кровью, он пытался перевязать себя в изрешеченной пулями кабине. И потерял сознание, когда самолет коснулся колесами посадочной полосы.

Очнулся он уже в санитарной теплушке, что везла его с фронта в далекий Иркутск — туда шла поспешная эвакуация. Три недели бесконечной тряски совершенно измотали раненого офицера, и он уже подумывал о худшем, когда поезд, опередив бесконечную цепочку эшелонов, прибыл на конечную станцию. И началось не менее утомительное шестинедельное лечение в военном госпитале.

Грех жаловаться на врачей, он понимал, что они сделали все возможное, но рука еще плохо сгибалась в локте, а лоб был стянут жутким шрамом. Именно последнее ранение донимало штабс-капитана — от полученной контузии сильно болела голова. Но лежать он уже устал и попросил выписать его на долечивание в часть. Доктор с печальными глазами даже не пытался его уговаривать — мест в госпитале катастрофически не хватало, ранеными и больными, в большей массе тифозными, забивались все палаты и коридоры.

В окружном штабе было много упитанных и хорошо одетых офицеров, причем Вощилло так и не понял, чем здесь эта прорва народа занималась. За час ходьбы по кабинетам штабс-капитан только укрепился в своей ненависти к тыловой братии, откровенно игнорировавшей фронтовиков. Откуда их там столько? Только за час летчик откозырял доброй полудюжине генералов, не говоря о целом сонме штаб-офицеров.

Но удача не покинула Вощилло — вопрос о службе, довольствии и ночлеге был разрешен в штабе начальника гарнизона, куда ему посоветовал обратиться знающий все окольные ходы и выходы адъютант генерала Сычева, случайно столкнувшийся с ним в окружном здании. Этот поручик и оказал протекцию — и спустя какой-то час радостный донельзя Михаил уже отбыл к новому месту службы. Только вот радовался он преждевременно…

Военный городок находился за Иркутом в получасе неспешной езды от Глазково. Еще получасом дальше были железнодорожные станции Иннокентьевская и Батарейная, забитые под завязку эшелонами беженцев и эвакуированного из Омска имущества. Кроме того, железную дорогу порядком запрудили воинские составы чехословацкого корпуса.

Сам же Заиркутный военный городок оказался скопищем многочисленных бараков и немногочисленных каменных зданий, растянувшихся в глубину от дороги к реке Ангаре.

Но хоть назывался городок военным, служивых там было чуть больше тысячи, две трети которых принадлежали местному батальону, что окарауливал две сотни разбитых по баракам военнопленных — немцев, австрийцев, венгров и, к немалому удивлению Вощилло, экзотических турок. Бывшие враги по недавней войне голодали, они никак не могли вырваться из заснеженной Сибири и добраться до родины. Несчастные были рады любой работе, вот только ее и для местных жителей не было.

По пути Михаил наткнулся на мастеровых Мотовилихинского орудийного завода, которых вместе с заводским оборудованием вывезли сюда из Перми. Рабочие жгли окружающих голодными взглядами, Вощилло не мог им не сочувствовать — власти просто о них забыли. Какая уж тут работа — они были рады куску черствого хлеба.

Лишь к вечеру Вощилло разыскал свою новую часть — бараки 1-го авиационного парка. Тут мыкались более четырех сотен человек — главным образом солдат, но добрую сотню составляли приписанные в обслугу военнопленные и мастеровые для ремонта аэропланов. Но самолет все же был. Один-единственный, и, взглянув на него, Вощилло недоуменно пожал плечами — стоило такую рухлядь везти через всю Сибирь, лучше бы на месте сразу сожгли или красным оставили, пусть те бы помучились от такого трофея.

Однако, к его величайшему изумлению, этот английский двухместный разведчик «Сопвич» мог подняться в воздух, для него хранилась полная, под крышку, бочка бензина, а солдаты даже расчистили лопатами короткую взлетную полосу. Впрочем, Михаил сразу сообразил, что командир просто работой их занял, чтоб от разлагающего безделья солдат отвлечь. А то кто его знает, до чего критика начальства довести может…

В офицерском бараке оказалось четыре десятка душ — одна половина приходилась на офицеров, другая на их семьи или родственников. Хорошо хоть деревянные перегородки были, а то с ума можно было бы сойти от постоянных снований маленьких пострелов, которые и в таком беспросветном существовании занимались своими детскими играми.

Командир авиапарка штабс-капитан Сергеев был молод, ровесник Вощилло, но стоит ли этому удивляться — молодой была сама авиация, только сейчас делавшая уверенные шаги. И принял Михаила он радушно, так и относились все пилоты и друг к другу, и рыцарственно к погибшим противникам.

От совместного проживания с командиром Михаил не отказался, да и другого свободного места в бараке не оставалось. А вот с питанием было худо — каша, перемороженная сладковатая картошка, изредка мясо. О чае и папиросах можно было разве что мечтать, сахара дали только раз, да и то совсем немного.

Через три дня Вощилло осатанел и подал рапорт о переводе на станцию Иннокентьевскую, где находились несколько эвакуированных авиаотрядов с воздухоплавательным парком. Но когда узнал, что и там такой же бардак с голодом, а самолетов хоть и четыре, но летать на них запрещено, то погрузился в мрачные размышления, поняв, что до крушения привычного ему мира остались считаные дни, если не часы. И не могло быть иначе, стоило посмотреть на злые лица окружавших его солдат, мастеровых, беженцев.

Правительству никто не верил, не доверяли уже и Верховному Правителю. Все чаще доносился шепот о неизбежном приходе красных, и это было связано хоть с каким-то определением судьбы. Причем о том судачили даже те, кто в сторонники большевизма не мог быть записан, те, кто долгое время с оружием в руках боролся против советской власти.

И так прошло три дня, но с ночи на католическое Рождество все изменилось — нарыв лопнул, и его мерзостная кашица разлетелась во все стороны.

После полудня прибывшие из Глазково члены Политцентра объявили о создании новой власти, эсеровско-большевистской, как понял Вощилло и многие другие. Заправляли-то эсеры, вот только ни у кого не было ни на йоту сомнения, что вскоре придут и большевики.

Вместе с господами-гражданами прибыл командующий так называемой Народно-революционной армии некий штабс-капитан Калашников, выступивший с такой пламенной речью, что Михаилу на память сразу пришел не к ночи поминаемый семнадцатый год. Знакомый перепев — проклятый колчаковский режим, защитим демократические завоевания революции, война гражданской войне и прочие гадости…

Гарнизон встретил речи уныло, но эсеры ребята тороватые — знали, чем на свою сторону перетянуть нестойкие души. Были живо вскрыты склады, и вскоре началась выдача продовольствия, главным образом муки, чая, сахара, консервов и папирос, а также обмундирования и полушубков. И все кругом сразу ожило, а солдаты с мастеровыми, которых Михаил видел с постоянно унылыми мордами, теперь ходили по городку походкой пьяных павлинов.

На следующий день объявили общее построение, на котором прочитали обращение Политцентра, затем приказ командующего НРА. Понятно, что улучшение питания и снабжения подняли дух солдат и мастеровых, а потому за новую власть согласились воевать до трети солдат гарнизона. Еще трети было безразлично, какая власть, им яростно хотелось домой, и они только поджидали благоприятной ситуации для дезертирства.

Оставшиеся солдаты и половина офицеров встретили новую власть отрицательно, даже в штыки. Вот только молчали — кому ж охота на эти самые штыки насаживаться, революцию многие слишком хорошо помнили.

Однако принуждать их к вступлению в «добровольцы» на помощь рабочим дружинам в Знаменское эсеры не стали, ума хватило. Более того, всех оставили на службе до особого распоряжения — кого поставили на «охране» пленных, а самых ненадежных, большей частью тех офицеров, что к эсерам не питали ни малейших симпатий, загнали на охрану железнодорожной станции.