— Привет, — шустро поздоровалась с мужчинами, старым и молодым, подросток, чихнув из-за запаха шалфея, заинтересовавшись блюдцем — единственным материальным предметом, который она сейчас могла двигать, словно она — еще живая.
— Салют, девочка, — медленно повернулся в ее сторону длинноволосый мужчина. Лицо у него было бледное и очень печальное, а глаза — карими и неожиданно теплыми. А еще девочке казалось, будто бы она уже где-то видела этого человека в черной футболке и черных джинсах, дранных на коленях.
— Здравствуй, малышка, — проскрипел и дедушка, оторвавшись от разговора с живыми, и обвел взглядом водянистых глаз ее фигуру, особо остановившись на голых плечах. — Не хорошо ходить в таком виде, девочка. Надо одеваться так, как подобает, а не как попало.
— Как хочу, так и одеваюсь, — дерзко отозвалась девочка, заправляя за ухо короткую темно-русую прядь волос, которые не отрастали уже много лет. Дедушка, увидев ухо с тремя проколами, неодобрительно покачал головой. Топик чуть приподнялся, демонстрируя на животе кусочек цветной татуировки в виде бабочке, наколотой справа от пупка.
— Ужасно неподобающе, — сказал старик, укоризненно качая головой.
— На себя посмотрите, — огрызнулась девочка. Ей и раньше всегда указывали, как и что делать, а она всегда начинала беситься. При этом указывали ей не ее родители, чуткие и понимающие люди, а совершенно посторонние.
— Маленькая дрянь, — прошипел дедушка и вдруг оскалился, показав длинные острые пожелтевшие клыки и синюшный язык. Зрачки его стали узкими и багровыми. Черты лица заострились, а нос неожиданно оказался на щеке.
Он вдруг оказался около девочки, но та вдруг зажмурилась и выставила вперёд руки, и дедушка словно врезался в невидимую перегородку.
— Одна из оставшихся, — спросил он недовольно, принимая обратную форму. — Под защитой, да, девочка?
— Под защитой, дедушка, — смело сказала подросток, опуская руки, понимая, что старик не очень то и безобидный. Но страшно ей не было.
— И что же ты такого сделала, чтобы заслужить это? — прошептал старик с огромным интересом и неясной надеждой во вновь ставших водянисто-голубыми глазах.
— Вернулась. И была искренна, — по-взрослому отвечала девочка.
— Сама вернулась? — не поверил ее пожилой собеседник. Сейчас он ничуть не напоминал то чудовище, которым был минуту назад.
— Сама.
— Моя очередь, — сказал вдруг длинноволосый мужчина с гитарой, обратившись к деду. Тот недовольно зафырчал.
— Я еще не наигрался, — капризно сказал он.
— Не мои проблемы. Иди.
— И я! Я тоже хочу поразвлекаться! — вдруг появился в комнате и четвертый дух — лохматый небритый парень в клетчатой рубашке, котором можно было дать и двадцать и тридцать лет. Он, как вихрь влетел в комнату, безумно хохоча. — И я хочу! И я! — он вцепился в тарелку и стал беспорядочно водить ею по кругу.
— Пошел вон, — рявкнул на него старик. — Тупица! Вон! Вон! Кыш!
Парень оставил в покое блюдце и подлетел к деду. Схватив у него трость, он с улюлюканьем умчался прочь, просочившись сквозь стену. Дед, ругаясь, полетел за ним, сыпля проклятьями.
Длинноволосый мужчина подлетел к блюдцу и, прислушавшись к тому, что говорят живые, осторожно, даже с удовольствием, стал передвигать светло-зеленое блюдечко.
Какое-то время подросток молчала, глядя на парней девушек, с интересом глядящих на спиритический круг, с символом призыва таких, как они, нарисованным посредине, а после спросила:
— А можно я тоже?
— Можно, — согласился мужчина. — Подожди немного. Подождешь?
— Подожду. А почему вы к ним пришли? — с интересом спросила она.
— В этой квартире играла моя песня. Поэтому я и пришел, — отозвался обладатель гитары, не переставая передвигать рукой блюдце. — Я всегда слышу свои песни.
— А дедушка почему пришел?
— Он жил где-то в этом подъезде много лет назад. А зачем пришла ты?
— Я пришла поговорить с живой, — честно ответила подросток. — Кое-что сказать ей. Кое-что важное.
— Я спою им последнюю песню и скажешь, — пообещал мужчина. Однако сделать этого он не успел. Хохочущий обладатель клетчатой рубашки вновь появился в комнате, с безумным видом размахивая тростью старика.
— Я тоже хочу! И я! И я! — вопил он, пытаясь отобрать у длинноволосого блюдце. Тот не выпускал его, пытаясь разговаривать с живыми дальше. — Отдай! Я! Скажу им все! Скажу, когда они умрут! Скажу! Я! И я! И я хочу! Хочу!
— Убирайся! — рявкнул на него мужчина. — Прочь!
— Моя трость! — заорал дед, влетая в комнату сквозь потолок. — Отдай мою тростью, придурок! Козлина небритая! Трость верни! Верни, говорю!
— Это моя трость! Не отдам! — заверещал воришка. — Моя! Моя! Моя!
— Оба — проваливайте! — почти прорычал длинноволосый, который пытался рассказать о своей последней песне парням и девушкам, внимавшим его словам, как откровению. Ничего не выходило. И хоть связь с миром живых была отличной — магический знак и сила медиума, знающего особые слова, сделали свое дело, но два других духа, один из которых тоже хотел поговорить с живыми, здорово мешали. Поэтому рассерженный мужчина с гитарой за спиной, собрав все свои силы, оттолкнул этих двоих подальше от блюдца, поступившись разговором.
— Иди, девочка, на мое место иди, — сказал он подростку, которая с любопытством смотрела на потасовку взрослых духов.
И она пошла.
Как только девочка коснулась пальцами блюдца — единственную сейчас возможную связь между двумя мирами, она тотчас поздоровалась. Со смайликом, как привыкла. Правда, пришлось описывать смайл, но, может быть, будет понятно?
Она хотела сразу же обратиться к Насте, но одна из присутствующих девушек ее определила и задала вопрос о том, когда встретит любимого человека. Подросток, которой было это совершенно неведомо — не многие духи могут сказать, что будет, посмотрела в лицо спрашиваемой, и вдруг узнала ее. Красивая, высокая, синеглазая, русоволосая, со здоровскими косами и модной одежке. В окружении друзей. С невидимыми следами поцелуев на губах. И с красивыми длинными аккуратными ногтями с элегантным нежно-лавандовым френчем.
Девочка глянула на свои темно-розовые, облупленные по краям, уже много лет остававшиеся одними и теми же короткие миндалевидные ногти, и сжала зубы.
Ее гневу и обиде не было предела. Сразу же вспомнилось все, что было в прошлом. Все, до мельчайшей детали: от оттенка неба до того, в каком узоре были рассыпаны темно-зеленые стекла разбитой бутылки под ногами.
Она не сразу взяла себя в руки и, мерцая, словно свеча, коих в комнате горело несколько штук, девочка стала говорить дальше — с трудом, несколько бессвязно, но совершенно искренне. Глаза ее покраснели от слез, алые тонкие губы были закусаны, пальцы дрожали.
