Примерно за две недели до появления сэра Роберта и его семьи в Монпелье, когда прохладные сумерки и ласковый бриз пришли на смену одному из самых жарких дней весны, которая в этом году наступила рано, Жак Кер увидел с балкона библиотеки тройные треугольные паруса «Святой Евлалии», старейшей каравеллы, флагмана его флота. Она была дорога его сердцу, во-первых, потому что с ней были связаны сентиментальные воспоминания о начале его карьеры, и во-вторых, потому что еще совершала проворные и прибыльные путешествия. Он резко ударил по нефритовому гонгу.
— «Леди» приплыла, де Кози! — воскликнул он. — Это хорошая новость, друг мой.
— Она сильно опоздала, милорд, — ответил Бернар. — Я боялся, что она пропала. Господин министр вновь добился заслуженного успеха в своих начинаниях.
— Спасибо, Бернар. Бог милостив к Франции. Посмотрим, что Джон из Венеции привез нам на этот раз.
Паруса были спущены и судно пошло на веслах с проворством, которое подсказало Пьеру, находившемуся на причале: вся команда знает, что хозяин наблюдает за ними, и хочет показать высокий класс.
На вершине грот-мачты трепетала орифламма — священное знамя Франции, красный шелковый вымпел самого короля. Немного ниже развевался флаг Кера с алым венцом из сердец, а на бизань-мачте был поднят длинный вымпел в честь Святой Евлалии, цвета пламени и в форме языков пламени, как бы отказывающихся причинять ей мучения.
На шкафуте корабля сверкали светлый щит Джона Джастина, благородного венецианца, который командовал каравеллой, и щиты всех членов команды, имеющих право на ношение оружия. Некоторые из них сейчас работали веслами, направляя судно к причалу.
Использование галерных рабов практиковалось, и многие несчастные проводили жизнь за веслами в прибрежных водах, но брать их в дальние плавания было невыгодно и неблагоразумно. «Святая Евлалия» возвращалась из Трапезунда, за Константинополем, а может быть, и из более далеких мест. Все члены команды были свободными, это были лучшие люди Кера.
У причала весла с левого борта были подняты по команде капитана, а весла с правого борта погружены в воду, потому что гребцы знали глубины в родном порту. Пользуясь веслами как шестами, они осторожно подвели каравеллу к причалу, а моряки пришвартовали ее.
Капитан сошел с корабля и поклонился хозяину.
— Рад видеть вас, сэр Джон, — сказал Кер. — Вы немного запоздали и я начал беспокоиться, не случилось ли какое-то несчастье.
— Это было долгое путешествие, милорд, и у нас были маленькие неприятности.
— Надеюсь, что не пожар снова, — с улыбкой произнес Кер. Каждый знал, что «Евлалия» не может сгореть.
— Нет, милорд, вода и встречный ветер, который чуть не занес нас в Африку. Мы потеряли одного из членов команды.
— Кого? — спросил Кер.
— Антония, одного из братьев Дино. Большая волна обрушилась на шкафут корабля и унесла его. Это было ночью, во время шторма. Мы ничего не могли сделать.
— Я сожалею о его смерти, сэр Джон.
— Его брат Педро был очень привязан к нему и сильно горевал. Я освободил его на неделю от вахт, но потом снова привлек его к работе. Вредно предаваться грустным мыслям слишком долго. По-моему, он оправился после депрессии.
— Насколько я помню Педро Дино, — сказал Кер, — он всегда отличался меланхолическим темпераментом. Может быть, вам перевести его на другое судно?
— Он выразил желание остаться на нашем. Если у вас нет других указаний, я полагаю, следует разрешить ему остаться. Это верно, что он всегда в мрачном настроении, за редкими исключениями, когда он выглядит счастливым и целыми днями смеется, больше, чем кто-либо на корабле. Но главное — он толковый моряк, добросовестный и надежный. Он никогда не пьет, даже в порту. Он говорит, что любит наш корабль.
— Вы знаете ваших людей, сэр Джон. Пусть остается.
— Вот записи, сэр. Я всегда рад избавиться от них. — Он потер белую, не загоревшую полоску кожи, которую оставил кожаный ремешок, окружавший его запястье наподобие браслета.
Жак Кер передал медную трубку, заполненную грузовыми декларациями, де Кози, а тот отдал ее Пьеру. Пьеру некому было передать трубку, и он грустно посмотрел на нее, потому что он уже разгрузил сегодня одно судно.
— Что вы привезли мне из Трапезунда? — спросил Кер.
— Обычные приправы, милорд, — пренебрежительно ответил венецианец. Джон Джастин был достаточно хорошо знаком с восточными пряностями, чтобы восторгаться ими. — Набор шелков исключительной красоты. Нас направили также в Херсонес, чтобы забрать у Паши Оглы редкие русские кожаные изделия. Это и задержало нас, не считая шторма.
Кер взглянул на Пьера, на лице которого отразились внимание и полное изумление при упоминании языческого имени.
— Балта Оглы подделывается под турецкого вельможу, — объяснил министр, — потому что одна из женщин его царственной семьи вышла замуж за султана. Но он болгарин, а не турок.
— Я, конечно, знаю Балта Оглы как посредника в Трапезунде, — быстро произнес Пьер. — Его имя часто появляется на грузовых декларациях. Я был поражен, когда оказалось, что он является также важным лицом у магометан.
— Он занимает достаточно высокое положение, — сказал капитан. — У Оглы большой замок в городе и обширные имения за его пределами. Я бы не удивился, если бы он оказался турком. В Трапезунде всякое случается.
— Оглы сотрудничает с нами почти столько же времени, сколько я работаю здесь, — сказал де Кози. — Он пользуется расположением императора, потому что обеспечивает высокие доходы от налогов на торговые операции нашего хозяина. Но Балта Оглы толковый и честный человек, христианин. Никто в Трапезунде не закупает товары у персидских караванов на столь выгодных условиях. Я знаю, что он не турок, и если он владеет, как говорят, половиной города, я уверен, что он этого заслуживает.
— Никто не сказал, что он не заслуживает, Бернар. Не будь таким раздражительным, — сказал Кер, — мы все знаем Оглы.
И действительно, богатый болгарин однажды посетил Монпелье, и министр полагал, что он заслуживает того высокого доверия, которым пользовался как торговый агент.
Вновь обращаясь к капитану, Кер спросил:
— Я надеюсь, что вы и ваша команда здоровы?
Болезнь всегда представляла серьезную проблему, потому что корабельные хирурги обычно не отличались высокой квалификацией, и все же у людей не хватало ума, чтобы не сбрасывать испражнения в трюмы. Они с известной долей логики полагали, что если человек может жить со всей этой грязью внутри, то она ему не помешает и в нескольких футах под ним. Последующие поколения с развитым обонянием находили весьма предосудительным это первобытное отношение к гигиене, но любой порядочный моряк на борту «Святой Евлалии» знал, что никакая чепуха не продержится долго в трюме, который откачивается восемь раз в день. Потому что их судно, как и любое судно того времени, протекало и должно было откачиваться во время каждой вахты.
