метра в высоту и три в ширину.
Я это точно знаю. У меня было достаточно времени, чтобы нагуляться по карцеру. Пройти его вдоль и поперек.
Стены и пол были из металла. В потолке – вентиляция. На полу – пластиковое ведро. В углу – окошко, в которое можно было просунуть миску с водой. Больше в карцере ничего не было.
За заводскими цехами располагалось несколько десятков таких комнат.
В них сажали девушек, которые осмелились ослушаться, но перед этим снимали с Кошек всю одежду и проверяли, нет ли у них с собой какого-нибудь предмета, с помощью которого можно покончить с собой.
У меня забрали книгу и фотографию. Меня держали в карцере три дня. А может, и четыре. В темноте очень легко потерять счет времени. В темноте можно даже лишиться рассудка.
Я изо всех сил цеплялась за слова. За те, что Том нацарапал на первой странице «Ловца на хлебном поле». За строки самого романа. За строки всех книг, которые я прочла, когда лежала в больнице. За все отрывки, которые Том читал мне вслух. За все строки, которые запали мне в душу. Я по кругу повторяла все эти фразы. Я воскрешала в памяти описания пейзажей, портреты персонажей, диалоги.
Я словно улетала из карцера, я больше не была зверем, запертым в железной клетке. Я была где-то далеко. Я была свободна. Я неспешно прогуливалась по улицам Нью-Йорка. Бродила по ночам. Шла под палящим солнцем. Чувствовала, как мне в лицо дует ветер.
А в ушах у меня звучал шепот Тома: «Мы снимем фильм. Про нашу жизнь. На старую пленочную камеру. Ты будешь Красавицей. А я Чудовищем. Мы будем вне закона. Сумасшедшими. Бродягами! Никаких больше сумок и рюкзаков. Будем ходить голыми. Нам только и останется, что любить друг друга. Будем читать ночами напролет. А днем спать. В полдень будем заниматься любовью. И в полночь».
Я слышала его голос так же отчетливо, как и представляла тот день, когда мы, лежа у озера, вместе составили план по улучшению мира.
У меня могли забрать все что угодно. Книгу Тома, фотографию, с которой улыбается мама. Но только не это. Только не слова.
В тот момент я стала размышлять над тем, что бы я могла вам сказать и как я могла бы поделиться с вами моей историей. Я не знала, получили ли вы мое письмо, но все-таки начала восстанавливать про себя ход событий.
Я подбирала слова. Правильные слова. Мои слова.
Через три дня дверь открылась. Кэти думала, что я выползу из карцера сломленной.
Я вышла из него, расправив плечи.
* * *
Девушки, улыбаясь, хлопали меня по спине.
Все они хотя бы раз побывали в карцере. Нескольких дней в темноте было достаточно, чтобы присмирить самых непокорных.
– Как ты, справилась? – спросила меня Рыжая.
– Да, я была не одна.
Рыжая нахмурилась:
– В смысле?
– У меня в голове куча разных историй.
Рыжая недоверчиво улыбнулась.
Я рассказала ей, как оживила темноту и одиночество персонажами и пейзажами, которые встречались мне в книгах. Она внимательно выслушала меня, а потом сказала:
– Сестра, ты в курсе, что ты странная?
– Да.
– Расскажешь мне эти истории сегодня вечером?
– Почему бы и нет.
В общей спальне теперь было полно народу. Все кровати были заняты. Вновь прибывшим Кошкам приходилось устраиваться прямо на полу. В столовой происходило то же самое. Очередь и перечисление номеров тянулись бесконечно долго. Когда меня только привезли в лагерь, я была одной из последних. Теперь же очередь продолжалась и позади меня, суп становился все жиже, а куски хлеба все меньше.
– Что происходит? – спросила я у Рыжей, которая стояла передо мной.
– Ты до сих пор не поняла?
– Что я должна была понять?
– Мы же целыми днями шьем, так?
Я не понимала, к чему она клонит.
– Да. И что?
Рыжая закатила глаза:
– Лу. Мы шьем туники. Белые туники…
И тогда я осознала, что Рыжая имеет в виду.
– Погоди. Ты хочешь сказать, что мы шьем эти туники для…
– Да, для других Кошек! У некоторых девушек трансформация занимает больше времени, но Мутация коснется всех, это уж наверняка! Мне плевать на ад и рай…
– …говори правду или умирай.
Я вспомнила, что, когда я впервые оказалась в цеху, Рыжая сказала: «У Фатии и ее команды ничего не выйдет. Но мы все равно победим».
Это было очевидно. Если все девушки превратятся в Кошек, у Савини никогда не выйдет запереть нас всех. Совсем скоро что-то должно было измениться.
Но пока мы оставались в плену у заводских стен и швейных машинок.
Изматывающая рутина шла своим чередом.
Подъем, работа, столовая, душ, отбой.
Подъем, работа, столовая, душ, отбой.
Подъем, работа, столовая, душ, отбой.
Каждый день одно и то же.
Вечера стали моментом, когда мы могли получить хоть немного радости.
Мы собирались вокруг чьей-нибудь кровати, и каждая девушка рассказывала историю.
Естественно, тихим голосом, ведь любые разговоры после отбоя были запрещены.
Поначалу мы собирались вчетвером или впятером, включая Рыжую. Затем к нам стали присоединяться и другие девушки.
Сперва я пересказывала мифы, которые прочла в книге, подаренной мне мамой. О Кассандре, горгоне Медузе, Каллисто. Но истории этих девушек, изводимых богами, слишком походили на нашу жизнь, так что я решила обратиться к сказкам, которые читала Сати. Ко всем известным историям про людоедов и драконов. Чтобы рассмешить девушек, всех чудовищ, появлявшихся в моих историях, я нарекала именами Кэти или Савини. Кошки прыскали от смеха и беззвучно аплодировали, когда в конце концов монстры оказывались убиты или посрамлены.
Другие Кошки стали припоминать сказки из детства. Постепенно мы начали делиться друг с другом воспоминаниями. До этого Кошки молчали не одну неделю. Словно какофония швейных машинок заменяла собой все другие звуки. Мы стали рассказывать друг другу о нашей жизни. О родителях, сестрах, братьях, влюбленностях, радостях, горестях, душевных ранах – обо всем, что было с нами до Мутации.
Именно по ночам, когда мы прятались в темноте и делились своими историями, мы по-настоящему чувствовали друг друга сестрами. Мы чувствовали, что связаны невидимыми, но крепкими узами.
Воспоминания о прежней жизни могли бы нагнать на нас тоску или грусть, но все было иначе. Проговаривая вслух то, что принесло нам боль, мы становились сильнее. Для каждой из нас слова были территорией свободы, и мы часто посмеивались, слушая откровенные истории друг друга. Рыжая лучше всех рассказывала пошлые шутки, от ее историй мы всякий раз заливались смехом. Иногда мы еле могли сдержать дикий хохот, и тогда нам приходилось утыкаться лицом в подушку, чтобы не привлекать внимание охранников.
В канун Рождества в лагере царило особое оживление. По случаю праздника Кэти освободила нас от работы и, что еще удивительнее, разрешила родителям передать нам посылки с едой. Охранники обыскали каждый пакет, прежде чем отдать гостинцы нам. Я получила от папы банку персиков в сиропе и шоколадку. Как и другие девушки, я с
