Зимородок
Окрасом дивным одарив,
Явила радуга тебя.
А радуге родитель – дождь…
В тебе он! Ты живёшь, любя
Деревьев грустный разговор,
И ласковый покой озёр.
Лети к павлинам в яркий сад,
С тобой подружатся они,
Среди газонов и оград
Окраской радужной блесни.
На ветку сядь, расправь крыла —
Чтоб знать тобой горда была!..
Тебе и слава ни к чему,
И роскошь быстро надоест…
Как ты, люблю я тишину
Зелёных и безлюдных мест.
Озёр покой в глуши лесной
И вздох деревьев надо мной.
Примечание:
Дмитрий Якубов род. в 1972 г. в Ленинграде (Санкт-Петербург). В 1997 г. получил режиссёрский диплом. Переехал из Санкт-Петербурга в Чикаго в 2002 г. С 2005 по 2007 гг. выпускал журнал на русском языке «Информационное окно». Постоянный автор интернет-ресурсов «Век перевода», «45-ая параллель», журнала «Плавучий мост».
Немецкая эпиграмма
Перевод Вальдемара Вебера
От переводчика
Первоначальная форма греческой эпиграммы – не сатира, не ироническое короткое стихотворение, не язвительная насмешка. Это надпись на предметах, надгробиях. Лишь порой в греческих эпиграммах появляются элементы игры, комического изображения людских пороков. В Древнем Риме жанр эпиграмм продолжает оставаться серьезным, но в него постепенно вкрадываются сатирические тона. Сатиры Марциала, вернувшиеся к читателю в период позднего Ренессанса, переведенные на многие языки, вызвали к жизни новый жанр европейской эпиграммы. Немецкая литература не была в этой области исключением. В 18-ом веке сей жанр стал настолько популярным, что у Георга Лихтенберга, создателя великих афоризмов, даже вырвалось однажды с раздражением: «Эпиграммы сыпятся на нас подобно дождю, молниям и граду». Время от времени немецкие поэты пытались возвратить эпиграмме серьезность, классичность, но каждый раз из этих попыток рождалось что-то новое, не похожее на предыдущее: например, Брехт не случайно назвал свои «Буковские элегии», соединившие язвительно-сатирическую интонацию эпиграммы с восточной традицией короткого стихотворения, – именно элегиями, намекая на античную изначальность жанра.
Георг Рудольф Веккерлин (1584–1653)
Эпитафия госпоже С
Здесь возлежит царица склок и ссор.
На цыпочках ходите близ могилы.
Не разбудите злобствующей силы —
Час не ровён. И тут затеет спор.
Священнику, сравнившему количество волос на своей голлове с количеством своих грехов
Святой отец, позволь задать вопрос:
Зачем душой кривишь перед народом?
Пускай все меньше у тебя волос,
Зато грехов всё больше с каждым годом.
Мартин Опиц (1597–1621)
Эпитафия Сильвию
Всю жизнь сумел прожить он без потерь.
Не делал даром ничего на свете.
Лишь оттого страдает он теперь,
Что даром все читают строки эти.
Андреас Грифиус (1616–1664)
Скупой Буск
Скупому Буску в девяносто лет
Чахотка смертью пригрозила.
Буск в ярости! Он любит жизнь? – Да нет,
В пятнадцать крецеров влетит ему могила.
Камилле
Все псы кидаются на мужа твоего.
Видать, с сохатым путают его.
Даниель Георг Морхов (1639–1691)
Служба
Что ноша службы тяжела – понятно и без слов:
Вот почему взвалить ее не прочь мы на ослов.
Женитьба юноши на старухе и старца на девице
Юнец женился на старухе.
Седой старик на молодухе.
Не нам судить их. Им виднее.
Но все ж, видать, второй умнее:
Теперь паши, юнец, всегда
Один на поле скучном,
Старик же может иногда
Подумать о подручном.
Кристиан Грифиус (1649–1706)
Читая «Одиссея»
Заманивала дорогих гостей
Цирцея в глубину своих покоев
И там свиней творила из героев.
Наш век творит героев из свиней.
Кристиан Вернике (1661–1725)
Опытность при отсуствии ума
Обычай сей не нами заведен;
Считают: коли стар – уже умён.
Но опыт без ума – старик слепой,
Шагающий протоптанной тропой.
На Астольфа, высокопарного пиита
Он зверя описал нам, что в лесах
Живет и в дуплах исполинских спит,
Что в скалах кружит, рыщет в небесах
И странников в пустыне не щадит.
Высокий этот слог столь сладостен для слуха —
Ты думаешь: «О, лев!» А это муха.
Иоганн Кристиа Гюнтер (1695–1723)
Женщины и книги
Женщины и книги! Сладостные миги.
Но кто захочет вечно возлежать на книге?!
Абрахам Гютхельф Кестнер (1719–1800)
Прекрасное в трагедии
«Я порешу себя!» – со сцены в зал
Кричал злодей, срываясь до фальцета.
Никто его удерживать не стал.
Но разве не прекрасно это?
Одному виртуозу
Орфей всевластным пеньем укрощал
Свирепость львов и неприступность скал.
Ты большего достиг. О благодать!
Ты наших дам заставил замолчать.
Памятник
Тот, кто весь век глумился над пиитом,
Решил ему воздвигнуть монумент.
Не проще ль хлеба в нужный дать момент,
Чем после смерти потчевать гранитом?
Готхоль Эфраим Лессинг (1729–1781)
Читателю
Те, что Клопштока чтят, читают
Его едва ли – вот беда!
Пусть нас поменьше почитают,
Зато читают иногда.
Тракс и Стакс
– Тракс, как понять поступок твой лихой?
Ты спятил, что ль – жениться на глухой!
– Вдвойне, мой Стакс, несчастен жребий мой —
Ведь я к тому ж считал ее немой!..
На Доринду
