Читаем без скачивания И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник

За окном проплывали зелёные склоны Винервальда, виноградники, спускавшиеся террасами к долине, аккуратные белые домики. Всё это выглядело так, словно в мае 1914 года ничего не происходило. Иллюзия заканчивалась на ближайшей станции, едва состав замедлял ход. У Бадена вагон проверили. Двое в серо-голубых мундирах полевой жандармерии прошли по коридору, заглядывая в лица и документы. Они делали это без лишней грубости, но с той неумолимой методичностью, которая не допускает ни возражений, ни колебаний. Когда один из них приблизился, Перейра протянул паспорт раньше, чем жандарм успел открыть рот. Синяя обложка с золотым тиснением – República Argentina. Жандарм пролистал страницы, задержался на визе, вернул документ и пошёл дальше. К аргентинцам претензий не имелось.

Перейра вышел в Бад-Феслау один. В иные, более спокойные времена, всё здесь выглядело иначе. Неподалёку находились серные источники, ради которых сюда съезжались курортники – дамы в светлых платьях, офицеры в отставке, венские коммерсанты с целыми семействами. Они наполняли городок говором, смехом, пили целебную воду, фланировали вдоль реки. Теперь курортников не было. Перрон стоял почти пустой – два жандарма, носильщик с тележкой да какая-то старуха, прижимавшая к груди корзину с таким видом, будто в ней покоилось всё её земное достояние. Перейра поправил узел галстука, подхватил саквояж и двинулся к вокзальному зданию размеренным шагом человека, которому некуда спешить и нечего скрывать.

У выхода с перрона документы у него проверили снова. Старший жандарм, усатый, с карабином за плечом, взял паспорт, раскрыл его и принялся пролистывать, придерживая большим пальцем страницу с фотографией. Свет из высокого окна падал на бумагу тёплым косым столбом.

– Аргентина?

– Да, я из Буэнос-Айреса. Здесь по коммерческим делам, занимаюсь поставками кожи.

Перейра ответил по-немецки, на чистом хохдойче с лёгким берлинским акцентом, наследие коммерческого училища, в котором он никогда не учился, и торгового представительства, в котором он никогда не работал. Услышав родную речь, жандарм слегка расслабился. Перед ним был иностранец, но совершенно безопасный – не серб, не румын, не итальянец, не русский. Жандарм закрыл паспорт, вернул его и произнёс почти дружелюбно:

– Добро пожаловать в Бад-Феслау.

В 1914 году аргентинский паспорт представлял собою гораздо больше, чем просто документ. Республика Аргентина входила в десятку богатейших стран мира. По валовому внутреннему продукту на душу населения она обгоняла Германию и Францию, уступая лишь Британии, Соединённым Штатам, Бельгии и Нидерландам. Буэнос-Айрес являлся третьим по величине городом Западного полушария после Нью-Йорка и Чикаго. Аргентинское зерно кормило Европу. Аргентинская говядина лежала на столах Вены, Лондона, Парижа и Берлина. Аргентинская кожа обеспечивала половину потребностей континента – от офицерских портупей до тончайших дамских перчаток. В любом крупном городе мира слово «аргентинец» звучало как синоним коммерсанта с деньгами. Аргентина держала нейтралитет во всех европейских конфликтах, не входила ни в какие союзы, не имела колониальных претензий и никому не предъявляла территориальных или финансовых счётов. Она была далеко, в трёх неделях пути через Атлантику. Для австро-венгерского жандарма, напуганного взрывами, отравлениями и слухами о сербских диверсантах, аргентинский паспорт являлся лучшей индульгенцией, какую только мог предъявить иностранец в штатском. Владелец такого паспорта по определению не мог быть врагом. Сама география делала его почти бесплотной фигурой, гостем из другого, не охваченного тревогой мира.

Городок был тихим и провинциальным. Улочки разбегались от вокзала в разные стороны. Мостовые были выложены булыжником, а дома, двухэтажные, увитые плющом, стояли плотно друг к другу, словно ища защиты от окружавших город полей и лесов. Шпиль кирхи уходил в серое небо, и в его тени каштаны стояли в полном цвету. Перейра не спеша двинулся вдоль местной речушки, отмечая про себя повороты, проулки и тупики. Он шёл и думал о том, что тишина здесь обманчива, она не означает покоя, она лишь прячет под собой то напряжение, которое сделалось теперь повседневным.

Мануфактура Кройцингера занимала длинное приземистое здание из красного кирпича. Над входом висела массивная вывеска с надписью «Kreuzinger. Изделия из кожи, с 1876». Перейра толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь, в просторный производственный цех. Молодой человек в фартуке проводил его в контору на втором этаже, где за дубовым столом, заваленным образцами и накладными, сидел хозяин. Герр Кройцингер-младший оказался сухим, жилистым мужчиной лет пятидесяти, с седыми бакенбардами и цепким взглядом человека, привыкшего оценивать товар и контрагента с первого, почти мгновенного взгляда. Разговор занял около тридцати минут. Перейра раскрыл каталоги, отпечатанные загодя в Цюрихе на плотной бумаге с водяными знаками. Он разложил их на столе и принялся обсуждать сорта сырья – файн, миттель, шпальт. Он интересовался мощностями выделки, сроками, сезонными колебаниями цен. Кройцингер слушал внимательно, подробно отвечал на вопросы и, как показалось Перейре, был искренне заинтересован, но осторожен. Война ещё не началась, однако все понимали, что мобилизация неизбежно нарушит поставки. Аргентинское сырьё могло стать решением, и хозяин дал это понять без лишних фраз. Перейра обещал прислать образцы. Они расстались сдержанно-тепло, по-немецки.

Невдалеке от мануфактуры располагалась гостиница «Zur Post» – три этажа, свежепобеленные стены, герань на окнах. Перейра занял комнату на втором этаже, окнами на реку. Он бросил саквояж на кровать и подошёл к окну. Стекло отразило его лицо – светловолосый европеец, слегка заостренные скулы, глубоко запавшие глаза. Типичный аргентинец с немецкими корнями. Он провёл в Бад-Феслау час с четвертью. До комендантского часа оставалось семь.

Остаток дня он провёл в гостинице. Распаковал саквояж – бельё, смену рубашек, бритвенный прибор, футляр с картами, ничего лишнего, ничего, что не вязалось бы с обликом коммерсанта из Южной Америки. Обедал внизу, не спеша, обменялся с хозяином парой замечаний о качестве здешней кожи. Тот знал мануфактуру Кройцингера, его двоюродный брат работал там шорником ещё в восьмидесятых. Перейра кивал, задавал пустяковые вопросы, держал на лице лёгкую любезную полуулыбку. Позже, когда начало смеркаться, он попросил принести ему штрудель и кофе, сказав, что хочет прогуляться засветло, пока не закрыли трактиры. Возможно, заночует у знакомых. И вообще, может отлучиться на пару дней по делам. Хозяин понимающе кивнул, напомнив про комендантский час.

Он вышел в половине девятого, в том же светлом костюме, с тростью, без саквояжа. Прошёл мимо кирхи, чья колокольня чернела на фоне угасающего неба, свернул у булочной в узкий проулок, затем садами, через одичавшие яблони и высокий бурьян, вышел на пустырь, тянувшийся к заброшенной лесопилке, которую он выкупил пару месяцев назад, еще до поездки в Аргентину, по другим документам. Солнце уже село за холмы Винервальда. Тени сделались длинными, почти чёрными, и всё вокруг затихало, погружаясь в ту особую сумеречную тишину, какая бывает только в мае. У стены лесопилки, возле боковой двери, скрытой густыми зарослями кустарника, он остановился и долго стоял неподвижно, вслушиваясь. Ни шагов, ни голосов, только шум ветра в верхушках ив. Тогда он отпер замок и вошел внутрь, ориентируясь почти наощупь. Возле стены, между штабелем досок и кладкой фундамента, был тайник.

Тайник был цел. Он разгрёб маскировочный слой – опилки, куски коры, брезента, и вытянул на поверхность два рюкзака. Один походный, с одеждой и снаряжением. Второй с инструментом и взрывчаткой. Перейра разделся, быстро и аккуратно, сложил костюм и ботинки в освободившийся мешок, убрал его обратно в углубление и тщательно замаскировал.

Он оделся в темноте, действуя на ощупь, без единой ошибки. Сначала тонкое шерстяное бельё, затем темная фланелевая рубаха с завязками, плотные саржевые брюки с усиленными коленями – мышиный цвет, ничего блестящего. Высокие ботинки на мягкой рубчатой подошве, без единого гвоздя, без металлических подковок. Шерстяной свитер темно-зелёного оттенка, с высоким глухим горлом. Куртка из грубой темной парусины, свободная, чтобы не стеснять движений, с глубокими внутренними карманами.