может значить для людей настолько близких, как мы с тобой, то ты ошибаешься. Развод ничего не значит. Это не говорит, что я не прекращу о тебе заботиться. Чувствуешь, Паш, как лицемерием отдают твои слова и как сейчас они прекрасно звучат в моих устах? Ты же себе позволял заботиться обо мне в разводе. Так с чего ты этого права лишаешь меня?
Паша шокировано покачал головой. Махнул рукой.
— Ах вот значит как! Моим же оружием, по мне же!
— Да, Градов, твоим же оружием по тебе. Если ты настолько глупец, если ты настолько не понимаешь, что для меня, значит все это, если ты считаешь, будто бы я как трусливая сучка подожму хвост и буду бежать дальше канадской границы от тебя, больного, то ты ошибаешься. Скажи спасибо, что в моём роду не было воительницы. Иначе бы тебе очень сильно не повезло. — Я сглотнула, стараясь прийти в себя и развеять этот морок. Насупилась, посмотрела на него исподлобья. — Если ты считаешь, будто бы ты вправе решать за меня, что мне нормально, а что не нормально, то нет, Паш, ты не можешь так поступать. Я свободный человек. Я свободная женщина. Я в разводе. Что хочу, то и делаю. Хочу плюшки ем, хочу баранки, хочу возвращаюсь к бывшему мужу, хочу душу его своей заботой. Душу так, что онкологии не снилось.
— Ты не посмеешь. — Коротко бросил Паша и я заметила, что у него все тело передёрнуло. Как будто бы дрожь прошла.
— А ты проверь. — Едко заметила я, наставляя на Павла тарелку из сервиз. — И только попробуй сбежать. Я уже сделала предположение, что ты трус, а выйди за дверь, я буду в этом уверена. Ты трус, Паша. И вместо того, чтобы подумать о том, как мы без тебя будем, ты думал лишь о том, как ты будешь смотреть на нас вокруг себя. Это трусость. Это низость. Потому что смелость это встать и идти дальше перешагнув через болезнь, победив её, это смелость, Паш. А ты трус. И наверное знаешь, после всех этих лет, что мы с тобой прожили в браке, я безумно разочарована. Я выходила замуж за великого Павла Градов: будущего светилу адвокатской деятельности, бескомпромиссного противника, жестокого оппонента, а оказалось всего лишь замужем за трусом. Мне с тебя ещё моральную компенсацию надо стрясти за такое поведение.
— Хватит! — Паша дёрнулся ко мне, обогнул стол. Выхватил из рук тарелку, со звоном её поставил на стол так, что она ровнёхонько на три части раскололась.
— Если ты считаешь, что я сейчас поведусь на твои речи, то ты ошибаешься. Это моя проблема. Только я её буду решать, либо не решать. Как уж карта ляжет. Но если ты начнёшь в это дело соваться, если ты подключишь к этому делу детей, я клянусь, ничего хорошего больше не будет. Вся моя та забота окажется всего лишь жестом доброй воли. На деле ты ещё не представляешь, насколько я могу быть жестоким. Насколько я могу быть мудаком.
— Куда уж ещё больше мудаком, Паш? — Спросила я, дёргаясь в его сторону и наступая на него. — Куда уж больше, Паш. Люди разводятся. Оставляют детей ни с чем. Бросают жён. Вешают на них долги. Но только ты отличился. Такой весь хороший, такой весь правильный. Все со всех сторон ты предусмотрел: с дочерьми нас ни капельки не оставил на паперти! Да только вот ты забыл о том, что нам ничего этого, кроме тебя, не нужно! Ты забыл, что деньги ничего не значат, когда нет тебя! Зачем мне твоя недвижимость? Зачем мне твои счета, если тебя нет рядом?
— Ты понимаешь, что я тебе изменил? — Спросил он зло, заставляя все-таки меня заплакать.
Слезы брызнули из глаз и я не выдержав, оттолкнулась от Павла.
— Ты понимаешь, что я тебе предпочёл другую женщину? Ты понимаешь, что она там носилась, ребёнка планировала? Тебе как такое? Нормально? Нигде не жмёт? Гордость не подъедена? Ты нигде не застопорилась в своих рассуждения? — Он посмотрел на меня лукаво и зло. Ещё ведь не прямо глядел, а искоса. Становясь похожим на дьявола-искусителя.
— А я целовалась с Разумовским. Ха-ха. — Произнесла я зло и действительно усмехнулась.
Увидела, как по лицу Павла скользнула тень, злость, ярость.
Ревность чёрной тьмой накрыла его лицо.
И если бы во мне было побольше женской стервозности, я бы развила эту тему, чтобы просто посмотреть, как Пашу перекосит окончательно.
— И видишь вот в чем вся проблема, Паш. Ты за поцелуй готов убить и меня, и Разумовского, а мне абсолютно плевать, с кем ты был в постели пока мы были с тобой в разводе. Потому что измена на фоне того, что ты можешь умереть, ничто и очень глупо надеяться, что своими похождениями ты оттолкнёшь меня. Не оттолкнёшь, потому что по мне— лучший живой предатель, чем мёртвый великомученик.
Глава 54
Татьяна
Паша вылетел из квартиры, как пробка из бутылки с шампанским, он при этом ещё умудрился наговорить мне таких гадостей, что у меня волосы на всех местах могли шевелиться, но не шевелились, потому что я приказала себе успокоиться.
Импульсивный, нервный, злой Паша был всегда таким, когда его что-то не устраивало.
Его сейчас не устраивает моё участие.
Ему хотелось одному, как собаке подзаборной, подыхать где-нибудь в луже с грязью, тогда бы его совесть была чиста, но только помимо чистой совести у него есть долг передо мной, перед дочерьми, перед внучкой. И он не уйдёт от меня, не выполнив этот долг.
Ей-Богу, из могилы достану, но для начала…
Для начала…
Наплевав на время, я вызвала масштабный клининг. Заказала новую кровать в спальню, матрас. Вытряхнула все шкафы. Собрала бытовые вещи, полотенца и все прочее.
Девочки работали до полуночи, а я сидела в кабинете гуглила, читала названия, рекомендации, заключения врачей.
Звонила Полина, спрашивала, как у нас дела, но я не знала пока, как посвятить детей во все это, поэтому ограничилась тем, что я переезжаю в город, папа куда-то уехал.
Ближе к десяти вечера позвонила Ксюше и спалила папу.
Он не куда-то уехал, он уехал в жк Воскресный, в запертую квартиру.
Почему Ксюша об этом знала? Потому что окна её жк смотрели на Воскресный. И когда они вечером гуляли с Ритулькой, машина Павла затормозила у шлагбаума, чтобы получить пропуск.
Ксюша была возбуждена, нервно пыталась что-то выяснить, но я сама толком пока не знала, что могу выяснить,
