а утром следующего дня я опять-таки вызвала клининг, который продолжил работать. А сама поехала к Геннадию Борисовичу.
На приём записаться не удалось, поэтому я просто с каменным выражением лица стояла у него возле кабинета.
Когда у него выдалась свободная минутка, он непонимающе посмотрел на меня и уточнил:
— Я чем-то могу быть вам полезен?
— Можете, — протянула карту Павла, — вот этим.
У него на лице отразилась такая гамма чувств, что я понимала мне сейчас скажут про врачебную тайну и все прочее, но вместо этого я, не спрашивая разрешения, прошла в кабинет, села в кресло посетителя, закинула ногу на ногу и сложила руки на груди.
— Геннадий Борисович, я надеюсь, вы прекрасно понимаете, что вот это все требует кое-каких пояснений.
— Простите, мы не знакомы, и я…
— Я знаю, вы растеряны. А ещё у вас есть хорошая отмазка, врачебная тайна. Но если вы не знаете, об онкологии в любой ситуации сначала говорят родственникам, особенно если непосредственно сам больной не способен отвечать за свои действия и поступки.
— Мой пациент способен отвечать за все.
— Кроме собственной жизни, — произнесла я холодно. — Татьяна Андреевна Градова, жена Павла, сейчас вы мне объясните все, после этого я поеду в онкодиспансер разговаривать с заведующей. И определяться с дальнейшим ходом лечения.
Геннадий Борисович оказался шокирован моей наглостью, моей твёрдостью, но все же, сев в своё кресло, медленно протянул:
— Я не могу с вами ничего обсуждать по поводу моего пациента.
— Скажем так, если вы со мной ничего не обсудите, этого пациента у вас не будет. Сколько срок даётся? Три, девять лет? Я правильно все понимаю? Так вот, первые три года, может быть, ещё и будет какие-то проблески разума, но остальные шесть будут похожи на предсмертную агонию. Мы с вами оба это знаем. Я не могу никак повлиять на Павла, не имея на руках ничего определенного.
Геннадий Борисович мялся, пытался какими-то иносказательными выражениями мне все объяснить, но я пришла к выводу о том, что как бы хорошо он не прикрывал себя, это все равно ничего не давало.
Павел заподозрил, что с ним что-то не так после одного из случаев, когда ему стало плохо. Его напрягало, что у него сбивается дыхание, что у него скачет давление, и, в принципе с этим можно жить, можно пропивать таблетки. Судя по записям, все это было ещё при мне. И я понимала, что вот здесь собака зарыта.
Предполагая, что с ним может быть что-то не так, он решил пойти нетривиальным способом и разосраться со мной в пух и прах для того, чтобы я ничего этого не видела, но если бы не фгс полугодовой давности, возможно, они бы и сейчас не увидели никаких изменений.
Я была удовлетворена финалом разговора и поэтому, забрав карту Павла поехала в онкодиспансер. Там разговор сложился более удачный, потому что женщина меня понимала и была неимоверно зла на Пашу из-за того, что он тянул кота за хвост.
Когда у меня был на руках весь план лечения, когда мы все обсудили с заведующей, я была готова идти на войну и плевать, что противником был любимый, дорогой человек.
Я просто знала, что я не оставлю это дело в подвешенном состоянии.
Паша будет лечиться, чтобы он сам по этому поводу не считал.
Через три дня, когда квартира лишилась какого-либо запаха чужого присутствия и пропиталась хлоркой, средствами и всем прочим, я пригласила дочерей.
Разговор был тяжёлым, Полина расплакалась, Ксюша прижимала её к себе, качала головой, обещала, что она во всем меня поддерживает.
А потом наступило самое сложное: заверить несговорчивого грубияна в том, что как бы он не желал своей автономности, ему никто не позволит это сделать.
Приехали мы все втроём к Паше в жк Воскресный. Нас встретили недовольно, грубо и зло.
— Это что, интервенция? — произнёс Павел, складывая руки на груди.
Я подвинула его и юркнула в квартиру.
Дочери зашли следом, и мы, не спрашивая разрешения, расположились в зале за чайным столиком.
У меня в сумке была спрятана папка с документами.
— Паш... Все взрослые люди, мы приехали сюда для того, чтобы ты понял, что никто из здесь присутствующих не собирается терять ни отца, ни мужа. Поэтому как бы тебе не было дерьмово, как бы тебе не жало наше участие у тебя нет выбора.
— Таня, — усмехнулся Павел, оглядывая нас недовольным взглядом, — мне кажется, вы немножко забылись. Я в этой семье хозяин, я в этой семье глава, как я решу, так и будет.
— Хорошо. Решай, только быстрее. Потому что, знаешь, тут такое дело. У меня такие большие проблемы с бизнесом, что, мне кажется меня посадят, — произнесла я заготовленную ложь, — ты представляешь, я ввязалась в не самый нормальный контракт по аренде недвижки. А на оборудование денег нет, и за несоблюдение условий у меня такая большая неустойка, что с ума сойти.
Ксюша тяжело вздохнула и покачала головой.
— И вообще, пап, ты знаешь, у нас с Кириллом такие плохие отношения, что еще немного, и, возможно, будет развод.
Ксюша тоже знала на что бить, а Полина, всхлипнув, произнесла:
— А я не хочу учиться, я хочу уехать в Индиюююю. Рисовать мандалы на стенаааах…
По мере того, как мы рассказывали о том, что у нас у всех проблемы, у нас у всех какие-то неурядицы, лицо Павла багровело.
— Мандалы, вашу мать? — Затрясло его от злости, и я кивнула.
— Да, Паш. Так что уж ты как глава семьи, решай эти проблемы. Ну то, что тебе здоровье не позволяет, кого это сейчас волнует, правда? Ты же глава семьи, так будь им до конца.
Глава 55
Паша.
Стервы.
Они договорились между собой, чтобы манипулировать мной. Нет, такого уровня цинизма я в своей семье однозначно не ожидал.
Я аж задохнулся от того набора катастроф, который вывалила мне Таня, Ксюша и Полина.
— Мандалы. Мандалы она рисовать собралась. Так вы все… — Взмахнул я рукой.
— Вы все у меня попляшите. — подсказала Таня усмехаясь, я поспешно кивнул.
Попляшут. Только я не ожидал, что буквально через несколько дней запляшу уже я, потому что проблемы повалились как из рога изобилия.
По одному объекту недвижимости в Сочи непонятно как начислили налоги и Таня меня трясла, как грушу для битья.
— Ты же обещал, что не будет никаких проблем с этой недвижимостью? Ты же весь такой у нас хороший.
Я ещё зачем-то поехал к своему зятю. Ну, я
