памяти. Еще удивительнее, что на стене висит волчья голова – то есть голова вольфхайнда, – ее стеклянные глаза таращатся над осклабившейся пастью, и тем не менее ей удается выглядеть приветливее, чем тот, кто сейчас сидит против меня. Понятно теперь, почему вход в эту комнату только по приглашениям. Вид волчьей головы на стене не особо вяжется с идеями мира и дипломатии, с которыми все носятся последние пару столетий.
– Полагаю, ты один из тех колдунов, что явились на похороны, – начинает Тенфолд, отвлекая мое внимание от волка. – Два чокнутых засранца, которым удалось прорваться мимо серых. Так вот почему ты сейчас сидишь передо мной и на входе тебе не выбили зубы. Однако твои дипломатические полномочия на этом заканчиваются. Ты либо пришел мне угрожать, либо просто бредишь. Жду не дождусь узнать, что из перечисленного окажется правдой.
– Ни то ни другое, – отвечаю я. – Ну, может, второе, но лишь отчасти. И то исключительно в те дни, когда я не пью. А правда в том, что я тоже был другом младшего Адзури. Познакомился с ним за пару столетий до нашествия серых, когда он странствовал по континенту. Он мне писал, рассказывал о том, что происходит в Светопаде. После нашествия, когда нас разделили границы, он также писал и о Первом Свете. Можно сказать, мы стали довольно близкими друзьями. В своих письмах он упоминал о вас. Говорил, что вы достойный человек. И я подумал, раз уж я больше не могу навестить единственного друга, то встречусь хотя бы с тем, с кем он дружил. Поднимем по чарке за этого баловня.
Заявление о том, что имя Тенфолда всплывало в письмах, – опасный блеф; даже в дни самых больших неудач в картах я не отваживаюсь так рисковать. Однако капитан, по всей видимости, клюнул. Может, думает, что я был его любовником. Или просто взыграло тщеславие – захотелось послушать, что о нем говорят.
– Понятно, – говорит он, внимательно глядя на меня поверх кружки. – Что ж, если вспомнить, с кем он водился, то история вполне логичная.
Вряд ли это комплимент. Но прогресс наметился.
– Первое, что ты должен запомнить: никакими друзьями мы не были, – продолжает он. – Хотя иногда и вели беседы. Я его уважал – по крайней мере, больше, чем остальные. Он был лучше, чем о нем думали люди. Так что мне его жаль и тебя тоже жаль, если он был твоим другом. Подробнее рассказать не могу. А теперь, когда ты исполнил свое желание и встретился со мной, я, пожалуй, продолжу пить в одиночестве.
Он бросает на меня взгляд, понятный без слов, поскольку за них уже говорят заигравшие на скулах желваки.
Я быстренько обдумываю положение. Однажды я уже сблефовал и попал в десятку. Чтобы блефовать дальше, требуется везение дурака. Пока мудрецы опомнятся, иной дурак несколько раз сорвет куш.
В поисках вдохновения мой взгляд падает на его напиток. Обычный эль на крови. Печально, когда хороший продукт портят кровью. Я оказался в городе, где над добрым хмелем чинят кровавую расправу.
– Выпивка. – Одариваю капитана самой широкой из своих улыбок.
– Простите, не расслышал? – Отчуждение в его глазах сменяется растерянностью.
– Выпивка. Это то, в чем я силен. Я перепробовал все сорта люцской медовухи и пустынного вина, а также светопадских наливок тех времен, когда вампиры еще не добавляли в них кровь. Могу отличить аконитовый виски от виски на спиртах из Тенепада, – мне приходилось гробить дни, а иногда и недели, чтобы это доказать. Разумеется, в кровяных напитках я не спец. Но полагаю, тут действуют те же правила. Это просто напитки, хоть и испорченные красной жижей. Без обид.
– И все же звучит обидно, честно говоря.
– По существу, я хочу сказать, что, разбираясь в напитках, я кое-что понимаю и в пьяницах. Я знаю все их типы. Усталый путник, который на привале охотно примет на грудь что угодно. Осторожный выпивоха, проверяющий свои возможности, словно пробует вино впервые в жизни. Любитель посидеть в баре, который хлещет безо всякой причины просто потому, что это его жизнь – почему бы и нет? А еще есть ваш тип. Тот самый, к которому вы относитесь, наверное, уже несколько недель. – Я киваю на его кружку. – Пальцы напряжены. Взгляд затравленный. Спиртное льется рекой, но от него не пьянеешь. Знакомая картина? Вы пьяница, который чувствует вину, капитан. Полагаю, один ваш друг умер, и вы подозреваете, что приложили к этому руку, хоть и невольно. Так почему бы не открыться такому же, как вы? В лучшем случае это поможет исправить ситуацию. В худшем – у вас хотя бы немного наладится сон.
– Я хорошо сплю. – Капитан отводит взгляд.
– Пьете тоже хорошо?
Тенфолд задумывается. Его лицо больше не выглядит чересчур уверенным. Хорошую я толкнул речь, Мудрец бы мною гордился.
– С каких это кровавых кренделей я должен тебе доверять? – наконец произносит он, глядя на огонь в камине.
– Все просто. Если бы кто-то вознамерился причинить вам вред, разве он послал бы сюда такую колдовскую пьянь, как я?
– Ха! – Впервые за все время капитан расплывается в улыбке. – С этим не поспоришь.
Он смотрит на меня пристальным взглядом человека, жаждущего принять подарок, который, как он только что понял, до зарезу ему необходим. В какой-то миг мне кажется, что он попался, но затем на его лице вновь проступает недоверие, и я чувствую, что теряю его… святые тени, я его теряю… Затем он одним глотком допивает остатки эля, и лицедействующий Джейкоб, уже неотличимый от реального, аплодирует его жидкому мужеству. Воистину друг познается в пьяной нужде.
– Хорошо, – наконец изрекает он. – Расскажу все, что знаю. Не понимаю, какого черта ты добиваешься. Но гори все это дважды, ведь я его должник. Только предупреждаю. – Внезапно его взгляд трезвеет, он больно тычет в меня пальцем и выпячивает вперед стальной подбородок. – Если это каким-то боком – любым! – мне аукнется, я соберу парней, мы тебя найдем и отправим архимагу по кусочкам отдельными посылками, аккуратно завернутыми в твою пижонскую мантию. Представил?
– Довольно отчетливо, да.
Он вновь наполняет свою кружку, впервые замечает, что я сижу без выпивки, и кивает в сторону шкафа:
– Там есть алкоголь и без крови. У нас хорошая коллекция.
Я подхожу к шкафу, протягиваю руку и ощупываю гладкие боковины. В стекле отражается красная физиономия: таков я сейчас – не настоящий я, но, по-моему, очень похожий на себя прежнего. Того, который провел юность – первые несколько десятилетий жизни, – скитаясь от трактира к трактиру в Квантиле. Квантиль, родина квантасов, унылый город лишенных чародейских
