меня не страх, а острый, сладкий прилив адреналина.
И вдруг мысль приходит сама: Марк тоже когда-то хотел мотоцикл. Я помню, как он рассматривал каталоги, спорил о моделях с друзьями, как загорелся идеей, но так и не купил — то работа, то семья, то вечная гонка за чем-то «важным». И вот странно: сижу за спиной этого молодого жеребца, чувствую каждое его движение, каждый рывок… а часть меня мечтает, чтобы вместо него сейчас был Марк. Чтобы именно он вёз меня так: в ветер, в безумие, в свободу. Чтобы именно к его спине я прижималась, а не к чужой.
Эта мысль обжигает, и от неё хочется одновременно и плакать, и вцепиться в Савву сильнее — будто я ищу Марка в каждом рывке мотоцикла.
Но он снова жмёт на газ. Настолько резко, что я вскрикиваю, зажмуриваюсь и царапаю его через одежду. В голове отчаянная мысль: «Он сейчас смеётся». И я почти слышу его короткий наглый смешок в шлеме.
Скорость. Асфальт под нами словно течёт рекой, полосы сливаются в одну, солнце бликует на капотах встречных машин. Воздух сухой, терпкий, пахнет травой и бензином. У меня простреливает позвоночник, будто мотор передаёт свою дрожь прямо внутрь. В живот. В бёдра. В каждую клетку.
Я снова прижимаюсь к нему. Слишком сильно. И от этой вынужденной близости в груди поднимается жар, дыхание сбивается. Между ног тянет, и проклятая вибрация мотора только добавляет этому изощрённой интимности.
На повороте он наклоняется, и я следую за ним. Сердце сжимается от страха, но тело делает всё само: доверяется, подстраивается, слушается. На секунду мне кажется, что я действительно лечу. Не мчусь по шоссе, а парю над землёй.
И в этой странной симфонии скорости, ветра и его тела передо мной тревоги растворяются. Всё уходит: страх за Настю, обида на Марка, злость на Северова. Остаётся только этот миг, и он становится почти медитативным. Я понимаю, что не хочу, чтобы дорога кончалась.
Так что, когда Савва наконец сбрасывает скорость и съезжает с трассы, я ловлю себя на странном чувстве. Лёгкая грусть, будто у меня только что отняли полёт. Воздух перестаёт хлестать по щекам, мотор урчит уже не так бешено, и кажется, будто сама жизнь чуть сбавила обороты.
Мы катим вдоль деревни: редкие дома, заброшенные сараи, запах мокрой травы и дыма из чьих-то печей. Асфальт заканчивается, начинается гравий, и колёса тихо потрескивают на камнях. Я держусь крепко, хотя в этом уже нет необходимости. Просто не могу отпустить.
По словам Насти, именно здесь находится дом родителей Владимира — отчима той девочки. Я не знаю, чего боюсь больше: увидеть там её… или не увидеть.
Глава 35.
Савва останавливает мотоцикл чуть поодаль, в тени деревьев. Мы глушим двигатель, и мир вокруг сразу наполняется звуками: стрекот кузнечиков, лай далёкой собаки, приглушённые голоса из домов. И вдруг всё кажется слишком реальным. Мы садимся на корточки, чтобы наблюдать за домом издалека.
— Знаешь, — выдыхаю, пытаясь справиться с волнением, — ты мог бы не тратить на это своё время. У тебя же есть дела поважнее.
Савва поворачивает голову. В шлеме я не вижу выражения его лица, но чувствую его взгляд. Он снимает шлем неторопливо, встряхивает волосы, и улыбка появляется в уголках губ — наглая, самодовольная.
— Не говори ерунды. — Его голос низкий, хрипловатый после дороги. — Мне за радость тебе помочь.
— Радость? — я хмыкаю, стараясь скрыть дрожь в руках. — Ты слишком странный для радости.
Он усмехается, чуть наклоняется ближе:
— Тем более, у меня совсем не альтруистические цели.
Его слова повисают в воздухе, липнут к коже, как тёплый ветер после скорости. И я чувствую, как где-то под грудиной рождается новый жар — опасный, ненужный, но такой же неостановимый, как тот рывок мотоцикла.
Мы переглядываемся, и я ловлю себя на том, что не выдерживаю его взгляда. Щёки тут же вспыхивают жаром, будто кто-то поднёс к ним раскалённое железо. Я так не смущалась, наверное, со студенческой скамьи — с того самого дня, когда Марк неожиданно пригласил меня на свидание. Тогда это казалось началом новой жизни. Правда, закончилось всё тем, что вся группа смеялась надо мной: я пришла в чулках — по его просьбе. А мои ноги в чулках… смотрелись, мягко говоря, не самым лучшим образом. Стыд до сих пор врезан в память, будто ожог.
И вот сейчас — то же ощущение. Краснею, как девчонка, хотя должна быть собранной, холодной, сосредоточенной на деле. Эти воспоминания отрезвляют: нельзя позволять себе снова становиться игрушкой, нельзя терять голову.
Савва, как назло, тянется ближе. Совсем нагло. Его рука будто случайно касается моего локтя, его губы почти у самых моих. И я понимаю, что он собирается меня поцеловать.
Я резко отворачиваюсь — сердце стучит в висках, и в этот миг взгляд выхватывает фигуру у дома.
— Смотри, — громко шепчу, пальцы сами цепляются за рукав Саввы. — Это он.
Владимир. Тяжёлая походка, сутулая спина, знакомая фигура. Даже издали он кажется угрозой.
— Точно, — Савва прищуривается, прослеживая за моим взглядом. Его голос становится деловым, собранным. — Ты уверена, что Тома здесь?
— Это уже не важно, — выдыхаю, чувствуя, как ладони холодеют, хотя на улице жаркий день. — Он ворвался к нам в центр ночью. Заявление Настя уже написала, так что теперь он должен как минимум ответить на пару моих вопросов.
Савва косится на меня, будто проверяет, действительно ли я готова.
— Тут? — уточняет он, наклоняя голову в сторону дома.
— Ну нет, конечно, — усмехаюсь коротко, но в этой усмешке ни грамма веселья. — Он же неадекват.
Ветер играет концами моего пиджака, а внутри всё стягивается в узел. Савва щурится, будто обдумывает, стоит ли дальше спорить.
— Северову позвонишь?
— Он обещал помочь. — Я сжимаю зубы, потому что даже себе не признаюсь, как сильно хочу проверить, стоит ли что-то его слово. — Вот и узнаем, как наш мэр выполняет обещания.
— Только те, которые удобные ему самому, — бросает Савва с какой-то твердой уверенностью.
— Не жалуешь его? — спрашиваю осторожно, хотя сама прекрасно знаю ответ.
— Не очень, — признаётся он и вдруг поворачивает голову ко мне. — А ты не расскажешь, что происходит?
Я отвожу взгляд, следя за пустой дорогой, за деревней, где по крышам гуляет
