есть сама не умеет». Мы тогда оба смеялись, а я в тот момент была уверена, что это навсегда.
От этого воспоминания резко стягивает горло. Сэндвич пахнет вкусно, но я уже не могу вдохнуть свободно. Сердце дергается — будто предаю.
Савва, конечно, ничего не знает, не понимает, но я ловлю себя на том, что даже позволить себе откусить — значит признать: кто-то другой может занять его место. А я не готова. Ещё нет.
Я отстраняюсь, делаю вид, что поправляю волосы, и быстро отвожу взгляд.
— Потом. Сейчас не время, — шепчу, будто сама себе.
Савва смотрит пристально, но не настаивает. И я впервые за всё время ловлю себя на мысли: всё, что он делает — слишком легко. А я слишком тяжела своей памятью, своими воспоминаниями о Марке, которые держат меня, как наручники. Вопрос лишь в том, насколько будет настойчив Савва и сколько он готов будет ждать.
Глава 36.
Из-за кустов мы видели всё. Мигалки разрезали деревенскую тишину, тяжёлые сапоги вдавливали землю, команды звучали гулко и резко. ОМОН заходил в дом цепочкой — тени, скользящие по стенам. Внутри мелькнули силуэты, и через несколько минут на улицу вывели Владимира. Его руки заломлены за спину, лицо искажено яростью, но даже сейчас он ухитрялся смотреть так, будто это не он арестованный, а мы пленники.
За ним вынесли Тому — на руках, хрупкую, почти невесомую. Я бросилась вперёд, не чувствуя ног, слыша только свой собственный хриплый выдох.
И в этот момент увидела Артемия. Конечно, он здесь. Но не один. Вокруг — камеры, микрофоны, вспышки. Его сопровождает целая свита: съёмочная группа, журналисты, оператор ловит каждый ракурс.
— На ваших глазах происходит спасение девочки, которую недавно похитил отчим, — в голосе репортёра дребезжит показное сочувствие. — Именно Артемий Романович Северов организовал операцию. Руководитель центра «Дар» также принимает активное участие в помощи этому ребёнку. Возможно, только Артемий Романович и Дарья Александровна — единственный шанс для Томы на новую жизнь. Артемий Романович, какие у вас планы?
Камера выхватывает его лицо, крупный план. И он играет эту роль идеально. Улыбка правильная, слова выверенные.
— Я собираюсь удочерить эту девочку в самое ближайшее время, — говорит он твёрдо, с нажимом, будто отдаёт приказ. — И помогу каждому, кто оказался в беде. Но сейчас прошу вас отойти. Томе нужна психологическая помощь, и с этим никто не справится лучше, чем Дарья.
Меня окатывает холодом. Пока я сажусь в машину скорой, прижимаю девочку к себе, пытаюсь привести её в чувство — он продолжает распинаться перед камерами. Каждое его слово врезается мне в спину, как осколок.
Да, он мэр. Его работа — играть на публику. Но никогда эта игра не казалась мне такой мерзкой, как сейчас. Я слишком хорошо знаю: ему плевать на Тому. На меня. Ему нужен кадр. Красивая картинка для новостей, которая снова и снова будет держать его наверху, в кресле власти.
Я опускаю взгляд на девочку в своих руках — тёплое, дрожащее тело, её слабое дыхание. Вот она — реальность. Не картинка, не сюжет, не пресс-релиз. И во мне поднимается такая злость, что если бы я не была занята Томой, я бы не сдержалась.
Я оборачиваюсь — возле дерева пусто. Ни мотоцикла, ни Саввы. Как будто его и не было вовсе. Слишком быстро исчез, оставив только запах бензина и ощущение, что всё, что происходило с ним, — мой собственный мираж.
Мы садимся в машину скорой. Артемий тут же оказывается рядом, слишком близко. Его костюм пахнет дорогим парфюмом и чем-то холодным, чужим.
— Ну как она? — спрашивает он тихо, но так, чтобы услышали и врачи.
— Пока в шоке, не реагирует, — отвечает медсестра. — В психиатрию везем?
— Ни в коем случае, — отрезает он. Голос звучит почти торжественно, будто речь идёт не о судьбе ребёнка, а о политическом лозунге. — Думаю, дома ей будет лучше всего.
Я поднимаю глаза.
— Где дома?
Он поворачивается ко мне, и в улыбке слишком много уверенности:
— Теперь мой дом. Её дом. Дашенька, ты же поможешь ей прийти в себя.
В груди холодком разливается мысль, от которой стыдно: а что, если он сам это подстроил? Если всё это — спектакль? Его стиль. Сперва создать кризис, потом эффектно его решить. Спасти девочку, а заодно запереть меня в золотой клетке, которую он называет своим домом.
— Там и охрана нормальная, и территория большая для прогулок, — продолжает он, обращаясь к врачу. — Как вы считаете, доктор?
— Ну… вообще это было бы идеально, — бормочет тот, слишком быстро соглашаясь. — Ей нужно тепло и доверие к кому-то. Справитесь?
«Справишься?» — эхом отзывается во мне. Да, я могу помочь девочке, но цена? Моя свобода?
— А как же работа, Тём? — спрашиваю резко. — Не ты ли несколько часов назад упрекал, что я пропадаю?
— Я погорячился, сама понимаешь, — его голос мягок, почти ласков. — Волновался за тебя. Но всё уже позади. А отпуск тебе необходим… учитывая обстоятельства.
Отпуск. В его устах это звучит как приговор. Не свобода, а отсрочка перед окончательным заточением.
— Даша… — хрипит Тома и сжимает мою руку. Такая крошечная ладонь, и в ней вся моя ответственность. Я глажу её пальцы, пока машина трясёт на кочках, и только это удерживает меня от того, чтобы сорваться.
Полчаса спустя Артемий снова наклоняется. Слишком близко. Его дыхание касается уха, и от этого меня пробирает дрожь.
— Даш, а как ты добралась? — тихо, будто случайно. — Я не видел твоей машины.
Я смотрю на Тому, на её бледное лицо, и отвечаю тоже тихо:
— Савва подвёз.
Его брови едва заметно дёргаются.
— Но у него нет машины.
— Мы были на мотоцикле, — произношу с лёгкой улыбкой.
Вижу, как меняется его лицо. На миг — маска ненависти, обнажённое презрение, которое обычно тщательно прячет. И почти сразу — снова привычное выражение благостного покровителя. Слишком быстро. Слишком отрепетировано.
Почему я раньше в нем не замечала этой театральности в поведении. Он бы мог сделать прекрасную карьеру в кино или… политике. Что собственно он и делает.
Глава 37.
— Занимай любую комнату. И для Таси тоже выбери. Ей ведь нужно где-то жить? — спокойно, почти с мягкой улыбкой
