полуденное солнце.
— В смысле?
— Ну… — Савва делает паузу, и я ощущаю, как его взгляд прожигает сбоку. — Побег Таси. Твоё проживание у матери. Я слышал, у вас отношения не самые тёплые. И тренера уже два дня нет.
Сердце стучит быстрее, словно боится, что я действительно отвечу. Секунду мне кажется, что он знает гораздо больше, чем говорит.
Сердце бьётся быстрее, будто я и правда собралась отвечать, но слова застревают где-то в горле. Савва сидит спокойно, плечи расслаблены, и всё равно в его взгляде чувствуется давление — будто он умеет заставить говорить без угроз и давления, просто своей уверенностью.
Я отворачиваюсь к дороге, к домам, где блестят на солнце жестяные крыши. Ветер доносит запахи нагретой пыли и чего-то прелого из канавы. Смешно: мир вокруг живёт своей обычной жизнью, а у меня внутри — клубок, из которого торчат то злость, то страх, то желание довериться хоть кому-то.
Савва ждёт. Он не лезет, не торопит. Просто молчит.
И я невольно сравниваю его с Северовым. У Темы слова всегда — как удочка с блестящей приманкой. Слышишь, и кажется, что за ними правда, помощь, забота. Но стоит протянуть руку — и понимаешь: на крючке уже ты. Для него я — инструмент, красивое прикрытие, иногда игрушка, но никогда не цель.
А Савва… Чёрт его знает, кто он. Мальчишка с мотоциклом, слишком дерзкий для своих лет, слишком прямой. Он не умеет приукрашивать. Говорит грубо, часто не к месту, но в этом нет фальши. В нём нет этой липкой лжи, которая всегда висит в голосе Темы. И от этого рядом с ним опаснее — потому что к прямоте привыкаешь быстрее, чем к обещаниям.
Я прижимаю руки к коленям, чтобы он не заметил, как они дрожат.
Он ждёт, что я отвечу, но я делаю вид, что не слышу. Внутри всё равно стоит гул: когда всё это всплывёт, моё имя будут полоскать везде — в кабинетах, в соцсетях, в кухонных разговорах. Каждый будет считать своим долгом ткнуть пальцем, как в чужую грязь.
Я набираю Артемия. Он берёт трубку мгновенно, будто сидел и держал её в руках. Я коротко, сухо объясняю ситуацию. Он слушает, только изредка вставляя «угу», и в конце говорит, что вышлет полицию и ОМОН.
Я отключаюсь, а в груди только пустота. Полиция, ОМОН… красиво звучит, но у меня нет веры, что они приедут вовремя, что сделают хоть что-то реальное.
Мы остаёмся с Саввой в нашем укрытии. Молчание густое, липкое. Мне даже неудобно перед ним: вроде он помогает, рядом, а я игнорирую его вопросы, прячу правду. Но и сказать не могу.
Чтобы хоть как-то заполнить тишину, бросаю:
— Мы с Марком разводимся.
Он вскидывает брови, будто новость его не удивила, а только подтвердила догадки.
— Ксюха? — сразу спрашивает, без обиняков.
Я поджимаю губы, взгляд уходит в сторону. Похоже, все вокруг знали, видели, понимали. Все, кроме меня. Одна я, дура, которая ещё верит в любовь, в то, что двадцать лет совместной жизни чего-то стоят.
— Понятно, — протягивает Савва. В его голосе нет злорадства, только сухая констатация. — Ну, это было ожидаемо. Она давно к нему в штаны просилась.
Слова бьют, как пощёчина. Слишком просто он это произносит. Слишком легко рушит то, за что я цеплялась.
— А к тебе? — спрашиваю вдруг. Даже не понимаю, зачем. Может, потому что мне будет ещё больнее услышать, что этот мужчина, пусть и молодой, которому я интересна… мог быть с Ксенией.
Он усмехается краем губ, и от этой усмешки в груди щёлкает что-то острое.
— Мне другой тип нравится, — отвечает он коротко.
Я моргаю, не понимая, дразнит он или говорит всерьёз. Но сердце всё равно начинает биться быстрее.
— Не буду спрашивать, какой, — усмехаюсь я, делая вид, что меня это совсем не задело. Ноги затекли, сидеть на корточках становится невозможно, но и уходить я не могу — пока не буду уверена, что девочка в безопасности.
— А почему вы так печётесь об этой девочке? — спрашивает он, чуть прищурившись.
— Я обо всех пекусь, — отвечаю резко, будто отбиваюсь.
— Но вряд ли готовы ради каждой рисковать своим здоровьем.
Я на секунду замолкаю. Ветер колышет траву, где-то вдалеке проезжает машина, фары скользят по деревьям.
— Ну… — выдыхаю наконец. — Наверное, она мне меня напоминает. Сам же сказал, у меня с мамой тоже проблемы.
Его взгляд становится серьёзнее. Но он не давит, просто ждёт.
— Как думаешь, через сколько полиция приедет? — перевожу тему.
— Ну, раз никого не убили, то ещё не скоро, — пожимает плечами.
— Типунь тебя на язык, — рявкаю, хотя сама понимаю, что он, скорее всего, прав.
— Может, ты голодная? — вдруг меняется в голосе забота. — У меня с собой кое-что есть.
Я устало опускаюсь прямо на траву. Земля прохладная, упругая, и после напряжённых часов это даже приятно.
— Я не против, — признаюсь. — Из-за твоего подарка так и не съела свой завтрак.
— Ужас, это нужно срочно исправить, — усмехается Савва, подлезает к мотоциклу, открывает крышку багажника.
— Может, тогда и выпьем? У меня с собой есть.
— Не наглей, Саввелий. Не наглей, — сама же себя тут же одёргиваю.
— А может, я хочу, чтобы ты отругала меня, как непослушного мальчишку, — подмигивает он.
Я прыскаю со смеху, прикрывая рот ладонью. Господи, и правда мальчишка нашёл себе «милфу». Смешно и нелепо — но внутри от этой мысли почему-то становится теплее.
Он достает сендвич, пахнущий семгой и зеленью. Но не протягивает, а подносит прямо ко рту.
— Савва… — закрываю глаза, словно напоминаю себе. — У нас тут дело важное.
— Одно другому не мешает, — отвечает он слишком спокойно.
Я уже представляю, как открываю рот и пытаюсь откусить широкий кусок, а он стоит, смотрит, возбуждается. Щёки предательски горят. Но сейчас это ни к чему. Как бы он там себе ни фантазировал, я всё равно не смогу удовлетворить его ожидания. Может быть, потому что в душе я всё та же неуверенная девчонка, которая только учится справляться с собственными желаниями.
И вдруг в памяти всплывает Марк. Как он в первый год после свадьбы точно так же держал в руках ложку и кормил меня крем-супом, смеясь, что я «принцесса, которая даже
