— Совсем не очень! — чертыхнулся егерь. — Таких туристов-растяп мне еще не доводилось сопровождать. А как с наживкой?
— С наживкой? — Я растерялся и оглянулся на «удочку». Совсем забыл, зачем я, по официальной версии, находился здесь. Но автоматический подсекатель сработал как часы, и теперь на золотой цепочке в полуметре от поверхности озера шевелила лучами двухмерная звезда, то появляясь в поле зрения, то исчезая. — А что с ней случится? У нее ногтей нет… — попытался я шуткой нивелировать свою растерянность. — С ней все нормально.
— Ну ты и фрукт! — фыркнул егерь. — Поехали.
На обратном пути, неся плот над озером, егерь уже не соблюдал никаких мер предосторожности. Левый борт окунулся в двухмерную воду и до самого берега бороздил ее. Наконец я смог осуществить свое желание и опустить руку в чистую двухмерную воду без смеси с трехмерной. Что я и сделал, но, как и ожидалось, ничего не ощутил. Оправдывая свое название, «неощутимая пыль» беспрепятственно проходила сквозь ладонь, и никаких следов на поверхности озера не оставалось.
На берегу меня встретила толпа восторженных Раймондцев, в своем крайнем возбуждении напоминавших дикарей, впервые увидевших инопланетянина. Они обступили меня со всех сторон, всучили в руки большую чашу с шампанским и заголосили на все лады. «У-ух!» — кричали одни, «Т-та, т-та!» — пытались перекричать первых вторые, «Р-р-р-ры!» — заглушали и первых, и вторых третьи. Только сейчас я понял этимологию имени Великого духа озера Чако.
— Пейте, — подсказал егерь из-за спины. — Пейте до дна.
Шампанское пить не хотелось, почему-то от одного его вида с души воротило. Хотелось водки. Сейчас водка была просто необходима, чтобы снять послестрессовое напряжение. Насколько я знаю, более радикального способа в природе не существует.
— А водки нет? — тихо спросил я через плечо.
— Пейте! — жестко проговорил егерь. — Не выпьете, оскверните ритуал.
Я зажмурился, поднес чашу ко рту и опрокинул ее. Больше на себя, чем в рот. Да и те капли, которые попали в рот, тоже вытекли и сбежали по бороде пузырящимися струйками. Если бы хоть одна из них попала в гортань, меня, наверное, вывернуло: бы наизнанку. Вот тогда я бы уж точно осквернил ритуал…
Не заметив подвоха, толпа раймондцев взорвалась восторженным ревом, послышались хлопки пробок, и брызги шампанского полетели во все стороны. Похоже, я на правах почетного гостя открыл церемонию потребления «национального» напитка. По крайней мере на меня уже никто не обращал внимания.
— Все? — спросил я у егеря, обернувшись.
— Все-все, — успокоил Бори Чилтерн и панибратски похлопал меня по плечу.
— Водка есть? — вновь повторил я вопрос.
Егерь недоуменно уставился на меня, но затем, сообразив, понял мое состояние.
— Есть. Идем.
Он подвел меня к антигравитационному катеру, перегнулся через борт и принялся копаться где-то в изножье. Куртка на спине задралась, и я увидел, что сзади к широкому ремню пристегнута кобура с торчащим из нее парализатором.
«Где же ты был все то время, пока я махал с плота рукой?» — про себя спросил я егеря, тупо уставившись на парализатор.
Егерь наконец извлек из катера двухлитровую бутыль буро-белесой жидкости и повернулся ко мне.
— Держи.
Я схватил бутыль, словно алкоголик в тяжком запое, сорвал пробку и основательно приложился к горлышку. Так же, как кофе, раймондская водка ничего общего с земной не имела. Забористый самогон, настоянный на местных душистых травах. Но, в общем-то, мне сейчас и нужно было крепкое спиртное. Любое. Отхлебнув порядочную порцию, я почувствовал, как голова начинает тяжелеть, затуманиваться и этот туман заполняет глубокую щель между расслоившимися сознанием и телом.
— Спасибо… — облегченно выдохнул я, но бутыль не вернул.
Бори Чилтерн смерил меня взглядом сверху донизу.
— Оставь себе, — сказал он.
— Спасибо, — еще раз поблагодарил я. — Мое присутствие на празднике обязательно? — кивнул я в сторону веселящейся толпы раймондцев, продолжающих окатывать друг друга шампанским.
— Я уже объяснял: хотите — присоединяйтесь, хотите — нет. Как хотите.
— Тогда пойду палец лечить, — сказал я. — Может, позже присоединюсь.
— Сувенир возьмите. — Чилтерн протянул прозрачную коробочку со снятой с «удочки» двухмерной звездой.
— Благодарю, — кивнул я, взял коробочку и с бутылью под мышкой нетвердой походкой направился к палатке.
В палатке я занялся самолечением. От мескатолина препаратов не было, но для человека мескатолин не является ядом, хотя в больших дозах оказывает галлюциногенное действие. Поэтому первым делом я принял лошадиную дозу препаратов, нейтрализующих формальдегид, попавший в кровь через жабры, затем переоделся и только тогда занялся обработкой раны. Смазал омертвевшую от формалина кожу смягчающим кремом, а безымянный палец заклеил бактерицидным пластырем. Не ахти какое лечение, но никому из медиков на Раймонде показывать рану я не собирался. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь увидел торчащий из-под обрывков кожи биочип.
Затем я выбрался из палатки, но к раймондцам не пошел. Сел в шезлонг и, раскачиваясь в нем, как в кресле-качалке, принялся прихлебывать из бутыли раймондскую водку, осоловевшим взглядом окидывая окрестности. Если по-честному, то я и не мог присоединиться к раймондцам — окружающее плыло в глазах, мир тихонько колыхался, звуки становились все глуше и глуше. Пока я окончательно не выпал из реальности.
Очнулся я поздним вечером от сильного, чистого, бередящего душу звука, который разбудил не только мое сознание, но и отозвался резонансом в каждой клеточке тела.
— За-анзу-уры-ы! — восторженно взорвалась толпа раймондцев на берегу.
Сознание наконец соединилось с телом, но зрение было по-прежнему расфокусированным. Мне казалось, что на берегу непонятно откуда собралась громадная толпа, она кишела единой массой и была больше похожа не на сборище раймондцев, а на дикий шабаш пересмешниц. При этом пересмешницы продолжали выбираться из озера и бестелесными тенями вливаться в общую бурлящую массу.
За первым кличем занзуры последовал второй, и, наконец, зазвучал их хор. Это действительно было нечто возвышенное и неземное, как хор ангелов в раю. Рассудком я прекрасно понимал, что в пении занзур очень много от психокинетического воздействия и резонансного отклика клеточной структуры организма, но противиться обвораживающей музыке высших сфер не мог. И не хотел.
То ли от чрезмерного количества формальдегида в крови, то ли от выпитой водки, то ли от галлюциногенного действия мескатолина, то ли от пения занзур в голове у меня все смешалось. Я ощущал себя то Улиссом, привязанным к мачте и соблазняемым дивным пением сирены с лицом сивиллянки по имени Нэфр'ди-эт, которая лежала навзничь на западном берегу озера Чако, а то сыном Улисса — Телемахом, узревшем творческим взором средневекового поэта-славянина «облое чудище» с выпученными глазами жабы-пересмешницы, рассыпающими искры «неощутимой пыли».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
