Байан покосился на брата, ожидая ответных восхвалений. Но Держимир смотрел на воду и медленно кивал, кажется не очень-то и слушая. Ему требовалось какое-то время, чтобы заново утвердиться в мире, ставшем прекраснее прежнего.
– Ох, беда будет, когда женишься! – кинул еще один камень Байан. Он привыкал к любым переменам за считанные мгновения и не мог долго сидеть на одном месте. – Изведешь ведь жену! Ласковый ты наш…
– Когда женюсь… – задумчиво повторил Держимир, услышав все-таки самое главное. – Так что там, у речевинов, – сговорились Скородум и Велемог?
– Да. – Байан вдруг тоже стал серьезным. – Сегодня, знамо дело, велик-день, а вот завтра надо думать. Во-первых, сговорились и встречу с невестой назначили – в новогодье, в Велишине. Во-вторых, строит Велемог новый сторожевой город – как раз там, где наш Громоглас чуть его сыночку любезному голову не сшиб.
– Чуть! – рыкнул Держимир, собираясь нескоро простить Озвеню это упущение.
– По-моему, хватит! – заключил Байан. – Чего делать изволишь, княже?
Держимир несколько мгновений помедлил, укладывая новости в голове, а потом упруго вскочил.
– Так, сейчас…
– Э, нет! – воскликнул Байан и проворно поймал брата за руку. – Я тебе сказал – завтра! Сегодня велик-день! Купала сегодня! Лада и Ярила на тебя огневаются, и не видать тебе жены! Да и куда спешить – полгода впереди! Полгода, как один день!
Держимир перевел дух и снова сел. В голове его мелькали обрывки мыслей обо всем сразу: о Велемоге и Дароване, о Звениле и о себе, о Байане и о той речевинской девушке, которая послужила его удаче.
– И бывает же у людей добрая судьба! – сказал он наконец, и в голосе его смешались удивление, зависть, обида и даже недоверие. – А мне-то моя за что досталась?
– Э, брате! – тихо и весело протянул Байан. – Это черным или белым как родился, так и помрешь. А злая судьба не навек дается. Добрая судьба лебедью в облаках летает – лови, поймаешь.
Держимир молча смотрел на него, веря каждому слову. Ведь брат вернулся к нему почти с того света – как же было не поверить в добрую судьбу?
* * *
Светловой лежал на берегу в густой теплой траве и смотрел в небо. Он не слышал пения и смеха, долетавших от Ладиной горы, все шумное широкое купальское празднество шло мимо него. Высокие стебли травы отгородили его ото всех, оставили наедине с мыслями. А подумать было о чем. Сегодня утром, когда на улицах детинца и посада уже звенели купальские песни, его позвали к отцу. И Светловой пошел, как на казнь, с ноющим сердцем. Все эти дни, весь месяц, прошедший со дня появления Прочена глиногорского, он ждал, что отец объявит ему свою волю, и безумно надеялся, что тот передумает.
Но князь Велемог не передумал. Он ждал сына в горнице, и с двух сторон от него сидели Кремень и Прочен. Светловой остановился перед отцом, чувствуя себя преступником перед старейшинами.
– Я не кощунник, чтобы запевать одну и ту же песню по три раза, – ровным голосом начал князь Велемог. – Мне нужно, чтобы мой союз с князем Скородумом смолятическим держался прочно. Ты берешь в жены его дочь, княжну Даровану?
Светловой смотрел вниз. С детства привитое почтение к отцу, привычка повиноваться, сознание своего долга перед племенем не позволяли ему поднять глаза и твердо ответить «нет». Но после Ярилина дня, когда Белосвета явилась ему снова, он не мог и думать ни о ком другом.
– Не хочешь? – не дождавшись ответа, спросил Велемог. – Ну так и не надо. Я женюсь на ней сам.
Вот теперь Светловой вскинул глаза на отца, губы его дрогнули, но он не произнес ни слова.
– Да, – спокойно подтвердил Велемог. – Я хорошо прожил с твоей матерью двадцать лет, но нынешнее время требует от меня иного. Я не обижу ее, дам ей хороший город, а сюда введу княгиней дочь Скородума. И у меня еще будут другие сыновья, лучше понимающие свой долг перед родом.
Светловой молчал, потрясенный, и в то же время веря, что отец так и сделает. И не опасность лишиться княжеского стола – ну его совсем! – так напугала его, а только мысль о матери. Княгиня Жизнеслава была знатного рода и при всей мягкости нрава умела сознавать и ценить свое достоинство. После двадцати лет жизни за князем ей придется уйти, покинуть свое место возле очага, уступить его молодой женщине! Одна мысль об этом разорвет ее сердце. Она не должна даже узнать о таком диком замысле!
– Нет, нет! – воскликнул Светловой и порывисто шагнул к отцу. – Не надо!
– Так, значит, ты сам женишься на Дароване? – невозмутимо спросил князь.
– Да, да! – торопливо согласился Светловой, как будто запечатывал в дупло злого духа, пока тот не натворил бед. – Пусть…
Большего князю и не требовалось. Назавтра назначен был отъезд смолятических послов, и они увезут для княжны Дарованы перстень – подарок от жениха. Но Светловой старался не думать об этом. Он подчинился необходимости, у него просто не оставалось выбора, и думать об этом означало напрасно терзаться. Зима и встреча с княжной Дарованой еще далеко, а сегодня, в последний день весны, он снова увидит Белосвету. Ее образ гнал прочь все заботы, саму память о чем-то другом. В душе Светловоя царило одно бесконечное, как небесный свет, ощущение красоты.
Когда стемнело, Светловой едва собрался с силами подняться и пойти к роще. Сам себе он казался собранным кое-как из нескрепленных частей, сам не знал, чего ждет, на что надеется и чего хочет. Его душа стремилась к Белосвете, но не могла прогнать чувства безнадежности, обреченности на потерю. Светловой как будто шагал на одном месте, упершись лбом в стену. Но все равно шагал.
Обойдя буйные хороводы, он стал подниматься на гору, к святилищу. Каждая береза, дрожащая ветвями на ветерке, казалась ему Белосветой, зовущей его к себе. Она была везде, ее теплое дыхание разливалось в воздухе и одушевляло каждую травинку, каждый цветок. Но сейчас это не радовало Светловоя, а наполняло лихорадочным беспокойством: ему казалось, что их встреча будет последней. Горячее дыхание Дажьбога, дыхание лета, уже почти вступившего в земной мир, властно гнало прочь ее трепетно-нежную тень.
Светловой подошел к белому валуну, где встретил Белосвету в Ярилин день и где расстался с ней, и сел на траву, прижался спиной к камню. Камень был прохладным и тем напоминал о ней в душноватой теплой ночи. Закрыв глаза, Светловой ждал. Он знал, что почувствует ее, едва лишь она появится.
– Свет мой белый, солнце мое ясное, весна моя красная, приди ко мне! – беззвучно шептал он, и ему мерещилось радужное мягкое сияние, в котором вот-вот откроются и засветятся ее нежные голубые глаза. – Приди ко мне со радостию, со великою со милостию! – звал Светловой, невольно подражая веснянкам-закличкам. Как жаждет род человеческий прихода весны после долгой темной зимы, так он жаждал увидеть ее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
