Связи с космонавтами никакой не было. Наконец пришёл пеленг по системе «Круги»: «Восход-два» на Земле. Однако точность пеленга – не более пятидесяти километров. Где корабль?
Радий РыжовПосле трёх лет на полигоне Кура на Камчатке Радий получил звёздочки капитана и попросился служить в группу поиска космонавтов.
В тот день, девятнадцатого марта шестьдесят пятого года, они ждали посадки «Восхода-два» в расчётном районе, близ Кустаная. В воздух близ точки, намеченной для приземления, поднялись несколько вертолётов, «Ми-6» и «Ми-4». Над облаками, на высоте около двух километров, барражировали самолёты «Ил-14», а ещё выше, около пяти тысяч метров от земли – самолёт-ретранслятор «Ан-12», с которого осуществлялась связь с Москвой и Байконуром.
Радий был на борту «Ми-6». В заданный момент, как раз когда на семнадцатом витке должны были автоматически сработать тормозные двигатели «Восхода», объявили режим радиомолчания. Шли минуты, но – ничего. Ни пеленга от корабля. Ни сообщений от экипажей самолётов, которые могли увидеть спускаемый аппарат и, главное, парашюты в небе, площадью более тысячи квадратных метров.
Радию и другим участникам операции никто ничего не объяснял – только через полчаса томительного ожидания поступил приказ: «Всем на своих высотах вернуться в Кустанай. Срочно дозаправиться. Ждать дальнейших указаний».
Едва дозаправились в Кустанае – новая команда: лететь на Свердловск и, если хватит светлого времени суток, в Пермь.
Владик Иноземцев«Восход-два» приземлился в глухом лесу под Пермью около двенадцати часов дня, но четыре часа никаких известий от космонавтов не было. И только примерно в шестнадцать часов на коротких волнах был пойман переданный ключом сигнал: «ВН» – «всё нормально».
Корабль провалился в полутораметровый снег. Леонов с Беляевым вылезли, стащили с себя скафандры. В леоновском оказалось по колено пота. Было страшно холодно – никаких тёплых вещей в спускаемом аппарате не имелось, хоть скафандры назад надевай. Днём температура достигала минус пяти, светило яркое весеннее солнце, но к ночи подморозило – до минус пятнадцати. Космонавты принялись собирать хворост, разводить костёр. Но холод показался им пустяком по сравнению с главным: они вернулись, они практически дома, то есть на Земле, где есть кислород – ненормированный, сколько хочешь, полной грудью!
Радий РыжовПриземлившись для дозаправки в Свердловске[28], они рвались лететь в Пермь – там надо было найти и спасти космонавтов. Однако наступал вечер, и Москва запретила вертолётам лететь по темноте. Заночевали в Свердловске.
А двое космонавтов, без тёплой одежды, без какой бы то ни было связи, грелись у костра, в котелке из НАЗа – носимого аварийного запаса – растапливали снег для питья. Употребляли еду из космических тюбиков. Беляев захотел подогреть в костре какао в тубе – оно взорвалось и улетело.
Только утром следующего дня их нашли поисковые вертолёты. Стали сбрасывать тёплую одежду, еду, одеяла. Ватники повисали на лапах огромных елей. В снегу терялись термосы с едой. Каким-то чудом благополучно долетела до земли бутыль коньяка.
Вертолёт, где был Радий, смог найти площадку для приземления километрах в двух от места, где оказался корабль.
Поисковики в Перми захватили с собой лыжи и стали пробиваться в сторону «Восхода». Чтобы пройти две тысячи метров, по бурелому и снегу в человеческий рост, понадобилось больше пяти часов. И наконец Радий обнял космонавтов. Они, слава богу, уже были одеты в меховые куртки, ушанки и унты: один из сбросов с вертолёта достиг цели.
Но приземлиться рядом с кораблём винтокрылые машины так и не смогли. Как говорили, Брежнев лично запретил эвакуировать экипаж методом зависания – по верёвочной лестнице. Поэтому и вторую ночь покорители звёзд провели в глухой тайге – правда, у них уже была палатка, вдоволь еды и одежда.
Наконец специально доставленные в тайгу лесорубы, орудуя бензопилами «Дружба», расчистили неподалёку от места посадки площадку, куда смог опуститься вертолёт «Ми-2». Космонавтов эвакуировали. Их ожидал доклад на госкомиссии в Тюратаме (так до сих пор и не обнародованный) и торжественная встреча в Москве.
Говорят, что Королёв обратился к Брежневу: давайте расскажем об отказе автоматической системы посадки, о приземлении вручную, о поисках экипажа. Иначе, мол, смешно получается: радио и телевизор сообщают, что всё прошло великолепно, сели в заданном районе, но почему мы тогда двое суток не показывали космонавтов? Брежнев ответил: нет. И тогда главный конструктор молвил в сердцах: «Что ж, наше дело – пускать, ваше дело – объявлять», – и положил трубку.
А на дружеской пирушке в Тюратаме по случаю успешного завершения полёта «Восхода-второго», в компании главных конструкторов, Королёв предложил тост: «Давайте выпьем за дружную работу ради великой цели освоения Луны!»
Ни он, ни кто другой даже представить себе в тот момент не могли, что не пройдёт и десяти месяцев, как Королев, полный планов и надежд, скончается в результате операции, казавшейся пустяковой.
Его, доселе совершенно засекреченного, похоронят в январе шестьдесят шестого примерно с такой же, полузабытой помпой, с какой тринадцатью годами ранее хоронили Сталина: бдение в Колонном зале Дома союзов, медленное движение на лафете, урна в Кремлевской стене. Размах похорон оказался таким, что когдатошний верный соратник, а затем завистник и соперник Королёва, академик и конструктор ракетных двигателей Глушко обмолвился: я бы согласился помереть завтра, если б знал, что и меня проводят с такими же почестями.
Затем этот тяжёлый ритуал всесоюзной грусти за короткое время будет повторён ещё трижды, каждый раз вбивая очередной гвоздь в романтические надежды советского народа на покорение межпланетных пространств, свободу и коммунизм.
Ещё через год с небольшим, в апреле шестьдесят седьмого, погибнет, испытывая новый корабль «Союз», Владимир Комаров.
С того момента не пройдёт и года, как разобьётся в тренировочном авиационном полёте Гагарин.
В семьдесят первом задохнутся при приземлении «Союза-одиннадцать» Добровольский, Волков, Пацаев.
Затем наступят и пройдут блаженные семидесятые годы, когда от водки, портвейна и всевозможных нехваток Советский Союз будет догнивать изнутри.
А затем величественные похороны у Кремлевской стены снова пойдут чередой – только, в отличие от похорон космонавтов, они превратятся, в результате ритуальных повторений, в предмет для анекдотов, в фарс. И не будут усопшие уже оплаканы никем, кроме бабок-ровесниц:
В начале 1982 года умирает Суслов.
В ноябре 1982-го – Брежнев.
В феврале 1984-го – Андропов.
В декабре того же года – Устинов.
В марте 1985-го – Черненко.
А потом обрушится СССР, неожиданно и быстро, сам собой.
Наши дниГалина ИноземцеваПраздновать юбилей Галя решила широко. Для начала, потому что неизвестно, сколько их, юбилеев, у неё впереди ещё осталось. Может статься, ни одного.
Возраст свой Галя переносила спокойно. Когда-то она прочитала новость, сначала показавшуюся ей удивительной, а потом поняла, что оно действительно так и есть. Короче, американские учёные исследовали зависимость чувства довольства, испытуемого человеком, от его возраста. И вывели: наиболее счастлив он, оказывается, когда бы вы думали? В семьдесят четыре года! Психологи даже объяснили, почему: жизнь состоялась, человек практически ни к чему больше не стремится и ничего не добивается, просто живёт и наслаждается каждым днём. Вот и Иноземцева после того, как ей стукнуло семьдесят, практически каждое утро просыпалась с ощущением счастья. Почти ничего не болит – особенно если вспомнить свой возраст. Денег на таблетки и еду хватает. Она до сих пор преподаёт, в охотку, две пары в неделю, и лекции её пользуются успехом. Дипломников ведёт. Студенты и коллеги её уважают. Рядом – любимый и любящий муж, Николай Петрович. Сын единственный, Юрочка, и двое младших внуков, правда, увы, далёко – в Америке. Зато они там все устроены и, кажется, счастливы. А здесь, в Москве, есть старший внучок, совсем взрослый – Сенечка.
И ещё одна взрослая внучка неожиданно появилась – Вика Спесивцева.
В её судьбе, особенно после отъезда сына назад в Штаты, Галя принимала горячее участие. С адвокатом встречалась, платила ему (из денег, сыном оставленных) и на процессе на каждом слушании присутствовала. Вика поразила её сходством со своей покойной бабушкой, когдатошней Га́линой задушевной подругой Жанной. «Что за несчастная семья! – думала Иноземцева. – Жанка совсем юной погибла. У дочки – как её звали, Валентина, кажется? – тоже, видать, не самым счастливым образом судьба сложилась, иначе б она к моему сыну, в тот момент женатому, в койку не прыгнула. И вот теперь Вику посадили».
