Много времени спустя Хэл снова вышел на свет. Все кулеврины были заряжены и закреплены в своих портах, а обнаженный торс парня блестел от пота: на тесной батарейной палубе было жарко, да работа тяжелая. Когда он остановился, чтобы вытереть мокрое лицо, перевести дух и распрямить долго согнутую спину, отец иронически спросил:
— Тебя не интересует положение корабля, мастер Генри?
Хэл, вздрогнув, взглянул на солнце. Оно стояло высоко: утро промелькнуло быстро. Хэл бросился к трапу, взлетел по лестнице, ворвался в каюту отца и схватил с переборки тяжелый бэкстафф[69]. Потом повернулся и побежал на палубу полуюта.
— Господи, только бы не опоздать, — прошептал он и посмотрел на позицию светила. Над правой нок-реей. Хэл повернулся спиной к солнцу таким образом, чтобы его не закрывала тень главного паруса, но так, чтобы хорошо видеть южный горизонт.
Теперь он сосредоточил все внимание на квадранте бэкстаффа. Нужно было держать тяжелый инструмент неподвижно, несмотря на движение корабля. Затем следовало измерить угол, под которым солнечный луч падает за его плечом на противолежащий квадрант, и тем самым установить высоту солнца над горизонтом. Это действие требовало силы и проворства.
Так он смог определить наступление полудня и зафиксировать положение солнца относительно горизонта точно в тот момент, когда оно достигло зенита. Хэл снял тяжелый прибор с онемевшего плеча и торопливо записал на грифельной доске данные.
Затем он вернулся в каюту на корме, но таблицы небесных углов на месте не было. В отчаянии он увидел, что отец прошел за ним и внимательно наблюдает за его действиями. Ни слова не было сказано, но Хэл понял, что ему брошен вызов и он должен действовать исключительно по памяти. Юноша сел на отцовский матросский сундук, служивший также письменным столом, закрыл глаза и принялся мысленно восстанавливать таблицу в памяти. Необходимо вспомнить вчерашние результаты и исходить из них. Хэл потер распухшую мочку уха, его губы беззвучно шевелились.
Вдруг его лицо просветлело, он открыл глаза и записал на доске новое число. Поработал еще с минуту, переводя угол полуденного солнца в градусы широты. Потом с торжеством поднял голову.
— Тридцать четыре градуса сорок две минуты южной широты.
Отец взял у него из рук грифельную доску, проверил вычисления, потом вернул ее ему. Едва заметно склонил голову, выражая согласие.
— Достаточно точно, если верно установлено положение солнца. А какова долгота?
Определение точной долготы было головоломкой, которую не решил еще ни один человек. Не существует песочных или иных часов, которые при перевозке на корабле продолжали бы точно следить за величественными оборотами Земли. Только доска галсов[70], висящая рядом с нактоузом компаса, может помочь Хэлу в расчетах. Он изучил колышки, которые рулевой вставлял в отверстия всякий раз, когда в течение прошлой вахты менялся курс корабля. Хэл добавил эти данные, сведя их к средним величинам, затем записал на доске в каюте отца. Решение очень приблизительное, и, как и следовало ожидать, отец проворчал:
— Я бы взял еще чуть восточнее, потому что из-за ракушек на днище и воды в трюме надо делать поправку в подветренную сторону, но можешь поместить свои результаты в журнал.
Хэл удивленно посмотрел на него. Поистине памятный день. До сих пор никто, кроме отца, не делал записи в переплетенном в кожу корабельном журнале, который лежит на сундуке рядом с Библией.
Под взглядом отца юноша раскрыл журнал и минуту любовался элегантным летящим почерком и прекрасными рисунками людей, кораблей и берегов, украшавшими поля. Отец — одаренный художник. Хэл с трепетом обмакнул гусиное перо в золотую чернильницу, когда-то принадлежавшую капитану «Хеерлике Нахт», одного из галеонов Голландской Вест-Индской компании, захваченного отцом. Стряхнув с заостренного кончика пера лишние чернила, чтобы они не испачкали священную страницу, и прикусив кончик языка, юноша с бесконечной тщательностью написал: «Одна склянка полуденной вахты, третий день сентября года 1667 нашего Господа Иисуса Христа. Положение 34 градуса 42 минуты юга и 20 градусов 5 минут востока. С топа мачты точно на севере видно африканское побережье». Не смея ничего добавить, испытывая облегчение от того, что не испортил страницу кляксами или помарками, он отложил перо и с гордостью посыпал свою запись песком. Хэл знал, что у него хороший почерк. «Хотя, может, и похуже, чем у отца», — подумал он, сравнивая.
Сэр Фрэнсис взял перо, которое использовал Хэл, и, наклонившись через плечо сына, добавил: «Незадолго до полудня юнга Генри Кортни ранен в недостойной драке». Потом рядом быстро нарисовал карикатуру на Хэла с раздувшимся ухом, которое торчит под углом, и с повязкой, похожей на женский бантик.
Хэл с трудом подавил неподобающий смех, но, когда посмотрел на отца, увидел в его зеленых глазах усмешку. Сэр Фрэнсис положил руку сыну на плечо — самый близкий к объятиям жест, какой он себе позволял, — сжал его и сказал:
— Нед Тайлер готов провести с тобой занятие по отделке и починке парусов. Не заставляй его ждать.
Было уже поздно, когда Хэл шел по верхней палубе, хотя еще и достаточно светло, чтобы легко пробираться между телами спящих моряков, свободных от вахты. В ночном небе было полно звезд, их изобилие поражало глаз северянина. Но сегодня Хэл не обращал на них внимания. Он так устал, что едва держался на ногах.
Аболи занял для него место на носу, под прикрытием передовой пушки, где не было ветра. Он уже расстелил набитый соломой тюфяк, и Хэл благодарно упал на него. Специальных кают для экипажа не было, и люди спали везде, где могли найти место. В теплые южные ночи все предпочитали верхнюю палубу тесной и душной нижней. Они лежали рядами, плечом к плечу, но близость такого количества дурно пахнущих людей была привычна Хэлу, и даже храп и фырканье не могли помешать ему уснуть. Он придвинулся к Аболи. Так он проводил все ночи на протяжении последних десяти лет; крупная фигура рядом внушала ему спокойствие и уверенность.
— Твой отец — великий вождь среди малых вождей, — прошептал Аболи. — Он воин и знает тайны неба и моря. Звезды — его дети.
— Я знаю: это все правда, — ответил Хэл на языке леса.
— Это он попросил меня сразиться с тобой сегодня, — признался Аболи.
Хэл приподнялся на локте и посмотрел на темную фигуру рядом с собой.
— Отец просил ранить меня? — недоверчиво переспросил он.
— Ты не такой, как другие парни. Если твоя жизнь сейчас трудна, то потом будет еще трудней. Ты избранный. Однажды ты примешь с плеч отца большой плащ с красным крестом. И должен быть достоин носить его.
