ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Поднявшееся над горизонтом солнце словно заново пробудило эскимосов. Кроме Аналько весной на северную сторону острова переехали и другие семьи. И в поселении теперь осталось несколько ободранных каркасов от опустевших яранг.
Однако пурги и снегопады все продолжались, и пока еще не видно было ни клочка оттаявшей, освободившейся от льда и снега земли.
Апар шел берегом моря и видел большие трещины: наверное, море тоже почуяло приближение тепла и глубокий вздох проснувшегося океана взломал прибрежный лед.
Из полыней выползали молодые нерпы, но охотиться на них было непросто: требовалась большая сноровка, чтобы подползти к греющемуся на солнце тюленю на расстояние верного выстрела.
Пройдет еще несколько дней, и небо огласится криками перелетных птиц. Апар в этом не сомневался: жители тундры всегда чувствуют этот момент. Но может быть, здесь птицы появляются позже?
Сегодня утром Нанехак сообщила, что у них будет ребенок. Новость обрадовала Апара, и он от волнения даже не нашелся что сказать жене. С той памятной ночи на льду, когда они спасали Ушакова, Нанехак сильно переменилась. Но эта перемена не бросалась в глаза постороннему, никто не догадывался о ней. О том, как Нанехак грела своим телом русского умилыка, знали только они трое. Никто из них не распространялся, как все было на самом деле: да, провалился в воду, чуть не замерз, но ничего, снопа выкарабкался, как случалось и раньше…
Но с Нанехак что-то произошло. Мужское самолюбие Апара не позволяло ему выведывать у жены ее мысли. Женские думы принадлежат только женщине, и негоже сильному, здоровому мужчине интересоваться ими. А может быть, он не прав? Не Нанехак переменилась, а сам русский умилык стал другим по отношению к ним? Во всяком случае, Апар заметил, что Ушаков стал реже заходить в их ярангу и остерегался оставаться с Нанехак наедине. Может быть, жена почувствовала влечение к русскому? И такое случалось среди местных женщин. Бывало, что женщина уходила к другому, и, если у мужчины не было ни сил, ни решимости вернуть ее, он оставался один на посмешище, как покинутый… Бывало и наоборот: мужчина оставлял женщину…
Но здесь вроде бы ничего такого не было. Русский умилык, похоже, местными женщинами не интересовался.
А та новость, которую Апар сегодня утром услыхал от жены, свидетельствовала о том, что он так и остался тем единственным мужчиной, которого судьба раз и навсегда предназначила Нанехак. Будущее дитя — самое веское и убедительное тому доказательство.
Эти мысли привели в равновесие растревоженное сердце Апара, и он думал теперь о том, что надо будет расширить ярангу, хорошенько запастись этим летом всем необходимым. Эх, если бы здесь были олени!..
Оглядев еще раз морское пространство, Апар повернул обратно и вышел в поселение с морской стороны, напротив деревянного дома.
Сегодня ребятишки, которых Павлов учил грамоте, высыпали на солнце и катались в своих нерпичьих штанах с высокого сугроба.
Ушаков широкой лопатой откапывал окна, впуская в комнату дневной солнечный свет.
Апар поздоровался с ним и вдруг неожиданно для себя сообщил:
— Нанехак сказала, что у нас будет ребенок.
— Это хорошая весть!
— Я тоже думаю, что хорошо.
— Когда это случится?
— Наверное, в самом конце года, когда солнце уйдет за горизонт…
Апар думал, что будущий ребенок, будь это сын или дочь, конечно, не заменит солнца, но с новым, только что родившимся человеком зимовать будет куда легче.
Первая островная весна радовала людей добычей. От признаков зимней цинги и других болезней не осталось и следа. Поздоровел даже Старцев, получивший хорошую нахлобучку от Ушакова за дурное обращение с женой.
— Послушай, Старцев, — строго сказал ему Ушаков, — если я еще раз услышу, что ты бьешь жену, с первым же попутным судном вышлю тебя с острова. Учти, что и такое право у меня есть. Что же касается твоей жены и детей, то Советская власть не оставит их без помощи. А вот что будет с тобой — неизвестно. Я распорядился, чтобы тебе больше не давали спирту…
Старцев молча выслушал Ушакова, ничего не сказал, но, вернувшись домой, неожиданно запряг собак и уехал в тундру. Вернулся он дня через три с медвежьей шкурой и живым медвежонком.
Приближался Первомайский праздник. Ушаков решил в этот день собрать в поселении всех островитян. Несколько упряжек с гонцами отправились на север и на запад. Апар уехал по знакомой дороге за Аналько.
Оставшись одна, Нанехак убралась в яранге и стала кроить праздничную камлейку из пестрого ситца. Жена диктора Савенко обещала сшить ее на своей машинке. Собрав выкройку, Нанехак отправилась в деревянный дом и у входа столкнулась с Ушаковым.
Женщина вспыхнула и, опустив глаза, тихо сказала:
— Здравствуй, умилык.
— Здравствуй, Нана, — ответил Ушаков. — Что-то тебя совсем не видно…
— И ты почему-то к нам не заходишь…
— Дел много…
— Раньше, пожалуй, дел у тебя было побольше, чем сейчас, однако ты находил время…
— Апар мне сообщил, что у вас будет ребенок, — немного помолчав, сказал Ушаков.
— Может быть… — снова потупилась Нанехак.
— Я надеюсь, все будет хорошо, — улыбнулся ей Ушаков. — Ты знаешь, что я очень хорошо отношусь к тебе.
— Я это знаю, — тихо отозвалась Нанехак. — Думаю, что мое дитя будет похоже на тебя, умилык…
Ушаков опешил. Затем, овладев собой, возразил осторожно:
— Но как же это?.. У нас ведь с тобой ничего не было…
— Мы спали вместе в одном меховом мешке всю ночь, — прерывающимся от волнения голосом тихо молвила Нанехак. — И это была самая счастливая ночь в моей жизни.
— Но, Нана…
— Подожди, умилык… Дай мне сказать… Я знаю, что ты думаешь: детей зачинают иначе. Пусть так, считай, как ты хочешь, но у меня свое соображение…
— У тебя есть муж, Апар, — напомнил Ушаков.
— Да, есть, — ответила Нанехак. — И мое дитя будет похоже и на него тоже…
— Нана…
— Но больше на тебя, потому что я о тебе все время думаю, — тихо закончила Нанехак и проскользнула мимо, оторопевшего Ушакова в комнату доктора Савенко.
Сшивая тонкую цветастую ткань, Нанехак вспоминала встречу с русским умилыком, и сердце ее никак не могло успокоиться. Она знала, что любит Ушакова, и осознавала, что любовь эта так же несбыточна, как желание летать. Человек может завидовать птицам, мысленно взлетать вместе с ними в поднебесье, но на самом деле… Чего не дано, того не дано… Но никто не запрещает человеку; мечтать о полетах… Нанехак верила тому, что она была, на самой головокружительной высоте, о какой только могло мечтать ее сердце.
