ручейков и зеленых деревьев, которые так и манят укрыться под их тенью? Лишь сатана, враг рода человеческого, мог придать какому-то кустику вид огромного пирамидального тополя, а человеку — форму большой башни.
Только пройдя не одну сотню верст, люди привыкли к миражам и не бросались к ним, как прежде. Тем не менее, каждый мираж, изображавший такие соблазнительные вещи, как воду, прохладу и деревья, так и манил к себе, ибо все это представлялось вполне естественным.
Было видно, что пехоте приходится тяжелее всех. Впрочем, как и всегда, в любом походе и на любой войне. Сидеть в седле по нескольку часов также не совсем здорово, но мы хотя бы имели возможность подремать прямо на марше, слезть с коня и размять ноги, внеся, таким образом, хоть какое-то разнообразие.
А пехота шла и шла, безостановочно, механически, апатично…
Солдатики периодически падали от обморока и тепловых ударов, у многих носом шла кровь. Два молоденьких паренька, призванных в армию в этом году и еще не успевших акклиматизироваться, умерли в бреду. Полковник Романов засунул себе револьвер в рот и застрелился — возможно, из-за удручающей жары, но скорее всего по причине неприятностей в семье или денежных долгов. В моем эскадроне никто не погиб, но у Седова некто Кондрат Петров, находясь в седле, потерял сознание, упал и разбил голову. Похоронили его там же, и он стал первой жертвой, принесенной нашим полком богу войны.
Лошадей пало около сотни, верблюдов втрое больше. Слабые и молодые умирали первыми. Проезжая мимо разлагающихся трупов, густо облепленных мухами, мои гусары качали головами — слишком уж разорительным в их глазах казался поход. Да и жалко было таких больших и выносливых животных.
Поначалу командование рассчитывало, что каждый верблюд сможет нести почти пятьсот фунтов различного груза. Но чем дальше мы двигались, тем сильнее уставали животные, и вес переносимого ими груза уменьшался день ото дня.
Ночью первого мая гусары Смерти добрались до урочища Хал-ата, где имелось несколько колодцев. Люди с криками радости принялись черпать воду. Для этой цели использовали возимые с собой кожаные ведра и длинные веревки, так как глубина колодцев иной раз достигала двадцати, и более, саженей.
Вновь появились туркмены. Они до утра появлялись с южной и западной стороны лагеря, крича и действуя на нервы. Подошедший к колодцам Бардовский послал против них взвод 1-ой роты 4-го стрелкового батальона под командованием подполковника Омельяновича. Солдаты скрытно поползли по барханам, пытаясь незаметно приблизиться к неприятелю, но их обнаружили, раздались выстрелы. В ночной темноте некоторое время продолжалась перестрелка, тут и там сверкали вспышки. Ближе к рассвету все затихло, туркмены отступили в пески. С нашей стороны никто не погиб, а как обстояли дела у неприятеля, мы так и не узнали. Если у них кто и пал, то погибших они забрали с собой.
Хал-ата являлся заранее запланированным местом для стоянки и отдыха. Бардовский приказал укрепиться и ждать подхода основных сил. Первый, второй и третий эскадроны князь Ухтомский постоянно отправлял на рекогносцировку, а мне поступил приказ вернуться обратно к основным силам. Следовало доложить, что авангард благополучно достиг Хал-аты, получить свежие приказы и заодно выяснить, как обстоит ситуация с Казалинским отрядом полковника Голова и великого князя Николая Романова — они уже должны были догнать нас. И конечно, нам поставили задачу помочь людям с водой — для этого мы взяли с собой тридцать верблюдов и их хозяев-джигитов.
В путь двинулись вечером. Периодически навстречу попадались отдельные марширующие роты. Знакомые офицеры неизменно спрашивали, что находится впереди и как долго еще идти до колодцев. Наши ответы, что до колодцев осталось совсем близко, час или два, неизменно подбадривали их и дарили людям второе дыхание. Уступая дорогу, мы поднимались на барханы, заодно высматривая неприятеля. Воду давали лишь больным и выбившимся из сил, остальные и так скоро получат возможность вдоволь напиться.
Ставка цесаревича и Кауфмана нашлась уже под утро. Они так же маршировали всю ночь. Спать никто еще не лег. Мы проехали по лагерю, передав верблюдов интендантам. Я отдал гусарам приказ спешиться и первым делом встретился с капитаном фон-дер-Флитом, адъютантом Кауфмана.
— Костя, сообщи генерал-губернатору о нас, — попросил я. Хотелось лечь и отдохнуть, но служба есть служба.
— Жди! — ответил фон-дер-Флит. Мы с ним хорошо знали друг. С моей точки зрения, он хоть и являлся сугубо штабным офицером, но служил честно и мечтал попасть в настоящий бой. — Я мигом.
И действительно, не прошло и пяти минут, как меня и Егорова пригласили к генералу на завтрак.
Кауфман расположился не в своем бухарском шатре, известного всей армии, а рядом, пользуясь последним часом относительно прохладного времени. С ним я застал цесаревича Николая, генералов Головачева, Троцкого и Рихтера, герцога Евгения Романовского и еще несколько офицеров, включая великого князя Николая и полковника Голова — значит, они успели догнать основные силы.
Атмосфера за столом казалась оживленной. Люди делали общее дело, оно сблизило их, заставило уважать и ценить друг друга. Так всегда и бывало на войне.
На походном столе денщики уже расставляли еду — вино, паштеты, холодную утку, хлеб и вяленое мясо. И конечно самое главное — воду в кувшинах и флягах. Около двух десятков офицеров стояли вокруг, покуривая и негромко переговариваясь. На дальнем бархане виднелись фигурки часовых.
— А вот и посланник от генерала Бардовского, — заметил Головачев, привлекая внимания остальных к моей персоне. — Докладывайте, ротмистр.
— Генерал Бардовский и вверенные ему силы авангарда успешно добрались до колодцев Хал-аты, — несмотря на сильную усталость, я вытянулся и постарался выглядеть по возможности геройски. Жаль лишь, что моя пыльная, пропахшая дымом и потом форма плохо соответствовала данному образу. — Сутки назад состоялся огневой контакт с неприятелем. С нашей стороны убитых нет, трое легкораненых. В лазарете двадцать семь человек, большей части пострадавших из-за солнечных ударов. Генерал Бардовский укрепил лагерь и встал на отдых, дожидаясь дальнейших приказаний. Воды в Хал-ате с избытком и она пригодна для питья.
— Хорошо, — негромко заметил Кауфман. Выглядел он сильно уставшим и истощенным. Да и не шутка, всеми нами любимому генералу уже пятьдесят пять лет, и силы его уже не те. — Присаживайтесь к нам за стол и расскажите, как людям дался переход и каково настроение авангарда. Вы же не против, ваше высочество? — он повернулся к наследнику. В голосе Кауфмана проскочила практически неуловимая ирония — он же наверняка знал о том, что цесаревич мне симпатизирует.
— Конечно, нет, — краем губы улыбнулся Николай Романов. А вот он, в отличие от Кауфмана, выглядел вполне приемлемо. Кажется, жаркий
