— Но ты совсем не любил меня, когда Дарлинг едва не столкнула тебя с обрыва.
— Хочешь правду, Корри? О том дне у меня сохранилось только одно воспоминание: о твоей попке в моей ладони… когда я шлепал тебя.
У нее мигом пересохло во рту.
— М-моей попке? Ты… ты помнишь о моей попке?
— Ну конечно. У тебя прелестная попка, Корри. Если выйдешь за меня, я всегда смогу раздеть тебя, уложить на спину и обтереть мокрой салфеткой, снова и снова, что-нибудь напевая. Интересно, кожа у тебя такая же белая, как у Девлина?
— Ты же не хотел, чтобы я произносила его имя!
Джеймс рассмеялся.
— Ага, смутилась? Представь себя голой, Корри. Представь, как я глажу тебя всю, особенно груди, и ты выгибаешь спину, чтобы посильнее надавить на мою ладонь. Ну как?
— О Господи, — пробормотала она, отворачиваясь, чтобы уйти.
— Нет! — воскликнул он, хватая ее за руку. — Нет, на этот раз ты так просто не уйдешь! Мы уладим все прямо сейчас, Кориандр Тайборн-Барретт! Боже, что за кошмарное имя! Как по-твоему, после того как нас обвенчают, следует ли писать его в церковной книге полностью?
Корри стояла абсолютно неподвижно, отчетливо сознавая, что его пальцы оглаживают ее руки, особенно в том месте, где был оторван рукав.
— Если не выйдешь за меня, я сделаю что-то ужасное.
— А именно?
— Не скажу. Слушай, наглое отродье, у нас нет выбора. Если не выйдешь за меня, мы оба перестанем существовать в глазах света, то есть никакой репутации у нас вообще не останется. Неужели не понимаешь? Где же твой острый ум?
— Твоя репутация останется при тебе, так что не мели вздора. А я просто вернусь в деревню, и обо мне забудут.
Джеймс, по обыкновению, встряхнул ее.
— Какая глупость! Не могу взять в толк, откуда у тебя подобные мысли.
— Ты прав, и прости меня. Не подумала.
Она посмотрела на его руки, по-прежнему сжимавшие ее плечи, вырвалась и, отступив, потрясла кулаком перед его носом, всхлипнув:
— Ты меня не любишь!
— А ты, полагаю, любишь меня? — завопил он.
Корри молча смотрела на него, прикусив губу.
— Ну? Отвечай, черт тебя побери!
— Прекрати на меня орать!
— Почему же не отвечаешь? Ладно, молчи, ты так редко это делаешь, что не слышать твоей трескотни — уже облегчение. В три года ты меня обожала. Что же изменилось?
— Знаешь, когда тебе три года, все кажется намного проще, а мир видится в черно-белых тонах. Мне уже не три года, Джеймс.
— Конечно, стоит только взглянуть на твою грудь, как я это понимаю. Неужели я вижу румянец на твоей дерзкой физиономии? Ты хочешь поймать меня на удочку, как форель, и водить на крючке. Совсем по-женски, но мне не очень нравится. Ты говоришь, что я не люблю тебя и что все случилось слишком быстро. Как такое может произойти всего за одну неделю? Ты очень мне нравишься. Я восхищаюсь тобой. И считаю безрассудно храброй. Разумеется, от тебя можно ждать всего, чего угодно, но дело в том, что мы прекрасно ладим. И знаем друг друга целую вечность. Мои родители хорошо к тебе относятся, как и ты к ним, — забудь бабку, она ненавидит всех на свете, — а если выйдешь за меня, твой дядя Саймон успокоится: ведь за тобой не станут охотиться, как за бешеной собакой, поскольку наш брак не будет иметь ничего общего с проклятыми деньгами. И все будут довольны. Это заткнет рты сплетникам. Нас будут благословлять. Нам будут улыбаться. И никто не посмеет смотреть на тебя свысока. А меня больше не будут считать насильником и соблазнителем молодых девиц. Повторяю, Корри, мы прекрасно уживемся. И довольно об этом.
Он прижал ее к себе и поцеловал.
Корри, которую до сих пор целовал только Уилли Маркер, чуть не потеряла сознание. Это было наслаждение, нахлынувшее на нее с силой девятого вала. Его язык коснулся ее губ, легонько нажал, и Корри, ничуть не колеблясь, приоткрыла рот и, изнемогая от желания, позволила его языку ласкать свой. Она точно знает, что это вожделение. Ну конечно, потому и доставляет такое удовольствие. Правда, это грех. Дядя Саймон часто твердил, что удовольствие и наслаждение — истинные причины, по которым в мире царит порок. А с Джеймсом… это было просто упоительно. Она и не подозревала, что такое возможно…
— Господи, прости меня!
Не поддержи ее Джеймс, Корри рухнула бы на пол в глубоком обмороке.
Мозги Джеймса чуть не расплавились при звуках материнского голоса. Сердце бешено заколотилось, едва не выскочив из груди. Зато мужская плоть, слава Богу, мгновенно обмякла. Он понимал, что, если отпустит Корри, та немедленно свалится.
Он все-таки сумел отстраниться и очень медленно обернулся, надеясь, что мать не услышит его тяжелого дыхания.
— Здравствуй, мама. Поскольку мы с Корри теперь помолвлены, она хотела, чтобы я поучил ее целоваться.
Александра застыла на пороге, удивленная, испуганная, вполне сознающая, что ее сын засунул язык едва ли не в горло Корри. Та выглядела полупомешанной, что было очень хорошим признаком, если вспомнить, как она впервые поцеловала Дугласа и потеряла голову. А Джеймс раскраснелся, был смущен и… ах, лучше не думать об этом.
А если бы она вошла в комнату на две минуты позже? О небо, что делать матери?
Александра неловко откашлялась.
— Добро пожаловать в семью, Корри.
Глава 25
Наутро Джеймс пил чай в столовой, сидя за столом, а не в постели. И, слава Богу, совсем не чувствовал, что сейчас свалится со стула и заснет на ковре.
— Это от миссис Клеммс, — объявил Джейсон, протягивая ему чашку с овсянкой. — Она велела съесть все, или мне придется затолкать ее тебе в рот. Если же я потерплю неудачу, она придет сама, встанет рядом и начнет петь оперные арии, пока ты не вылижешь чашку дочиста.
— Не знал, что миссис Клеммс умеет петь оперные арии.
— Она и не умеет, — ухмыльнулся Дуглас, лукаво глядя поверх газеты.
Джеймс сунул в рот полную ложку, наслаждаясь вкусом меда, смешанного с кашей, когда в комнату вошла мать, позволила Уилликому усадить ее и сообщила:
— Сегодня утром встречаюсь с Корри и Мейбеллой. Твой отец считает, что чем скорее состоится свадьба, тем лучше.
С этими словами она взяла ломтик тоста, намазала крыжовенным джемом и с удовольствием откусила.
Джеймс проглотил свой тост не жуя и тотчас же поперхнулся. Отец было привстал, но Джеймс повелительно поднял руку.
— Нет, сэр, все в порядке. Мама, возможно, будет лучше, если мы с Корри сначала встретимся.
— А что случилось? Тебе не удалось убедить ее? Она все еще угрожает сбежать? — осведомился отец.
— Если оставить ее наедине со мной больше чем на минуту, она немедленно впадет в панику. И, вполне возможно, сбежит. Она все твердит, что это несправедливо, что ей еще не надоело вести разгульную жизнь, в то время как у меня на это было целых семь лет.
