События развивались стремительно, особенно после того, как вечером 24 октября "Владимир Ильич Ленин прибыл в Смольный. Хотя правительство еще заседало, часы его были сочтены. В ночь с 24-го на 25-е отряды красногвардейцев заняли Главпочтамт, Николаевский вокзал, Центральную телефонную станцию. Крейсер "Аврора" бросил якорь у Николаевского моста. Утром 25 октября Военно-революционный комитет утвердил воззвание "К гражданам России", написанное Лениным, где были знаменательные фразы: "Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета..:"
Когда в Зимнем дворце, окружив себя последними верными ему частями, еще продолжало заседать Временное правительство, в 10 часов 40 минут вечера 25 октября открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. В ночь с 25 на 26 октября по докладу В.И.Ленина были приняты исторические Декреты о мире и земле, провозглашена новая власть. Почти в это же время, ночью, пал Зимний дворец. Восстание, "октябрьский переворот", как часто тогда говорили, увенчалось полным успехом. Как вспоминал один из известных кадетских деятелей А.С.Изгоев, "захват власти большевиками 25 октября в первые дни на широкие круги петроградского населения не произвел никакого впечатления. В связи с разгромом винных лавок, обилием пьяных на улицах, стрельбой и опасением погромов, настроение стало возбужденным. Мало кто верил, что эта оперетка продлится более двух-трех недель. Многие из захватчиков были сами насмерть перепуганы тем, что сделали… Не дрогнули Ленин, Троцкий, военные из военно-революционного комитета…"[69] Троцкий, работая бок о бок с Лениным, оставляет для истории ряд важных документов, и в том числе проект резолюции по поводу ухода со съезда меньшевиков и эсеров. Срывающимся от волнения, усталости и охватившей эйфории голосом Троцкий провозгласил:
— Восстание народных масс не нуждается в оправдании; то, что произошло, это не заговор, а восстание… Тем, кто отсюда ушел и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы — жалкие единицы, вы — банкроты, ваша роль сыграна и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории…[70]
Жестокие, безжалостные слова по отношению к тем, с которыми он совсем недавно, еще три-четыре месяца назад, был в очень близких отношениях. В октябре Троцкий покончил с парадоксом, о котором я упоминал в первой главе. Отныне ему навсегда будут чужды социал-демократия, меньшевизм, либерализм в социалистическом движении. Это было не перевоплощением, а выражением подлинной сути Троцкого-революционера: непоколебимого, безжалостного, бескомпромиссного. Он стал настоящим большевиком.
Заявление Троцкого об отсутствии заговора не примут многие. Ни тогда, ни позже, ни сейчас. Этот пункт, и не без оснований, долгие годы будет оспариваться противниками Октябрьской революции. Ведь еще за несколько часов до этого заявления Троцкий говорил:
— Обыватель мирно спал и не знал, что в это время одна власть сменяется другой…
Троцкий позже не раз вспоминал, что, когда начались прения по Декрету о земле, всплыл вопрос об арестованных членах Временного правительства, среди которых были и социалисты. А арестованы были Н.М.Кишкин, П.М.Рутенберг, П.И.Пальчинский, М.В.Бернацкий, А.И.Коновалов, СЛ.Маслов, С.С.Салазкин, К.А.Гвоздев, П.Н.Малянтович, А.М.Никитин, Д.Н.Вердеревский, М.И.Терещенко, А.В.Ливеровский, А.А.Маниковский, С.Н.Третьяков, С.А.Смирнов, А.В.Карташев. Несколько эсеров на съезде стали категорически требовать освобождения министров-социалистов. Особенно запомнилось истеричное выступление одного солдата-депутата из эсеров:
"Вы здесь сидите и разглагольствуете о передаче земли крестьянам, а в то же время вы совершаете акт тирании и узурпации по отношению к избранным представителям крестьян. Я говорю вам, что, если хотя один волос на голове их пострадает, вы будете иметь дело с восстанием"[71]
Когда солдат закончил и вернулся на свое место, в зале наступила тишина и очень многие ждали, что ответит Троцкий. Он сразу понял это и тут же взял слово:
"Решено, что министры-социалисты, меньшевики и с.р. временно Военно-революционным комитетом будут содержаться под домашним арестом. Так было поступлено с Прокоповичем, так должны мы поступить с Масловым и Салазкиным…" И дальше он скажет фразу, которая сегодня кажется зловещей:
"Второй вопрос — это вопрос об обывательском впечатлении от этих арестов. Товарищи, мы переживаем новое время, когда обычные представления должны быть отвергнуты…"[72] (курсив мой. — Д.В.). Как отвергались "обычные представления", видно на примере судеб бывших министров-кадетов А.И.Шингарёва и Ф.Ф.Кокошкина, застреленных на больничных койках…[73]
Думаю, что нам, уже немало знающим о том далеком времени социального перелома, понятна теперь зловещая нота в заявлении Троцкого. Я далек от мысли непосредственно, прямо отсюда выводить будущие "сталинские указания", но нельзя отделаться от ощущения, что давний русский революционный радикализм с самого начала властно заявил о себе. О том, что у революции тяжелая рука, скоро узнают многие. В декабре 1917 года была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Отныне эти органы на долгие десятилетия будут едва ли не главными выразителями сути родившейся большевистской Системы. Скоро органы ВЧК получат право внесудебного рассмотрения дел по различным преступлениям, вплоть до "расстрела на месте". В Декрете Совнаркома от 21 февраля. 1918 года говорилось: "Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления". В этот перечень могли попасть очень многие, в зависимости от того, как истолковать действия того или иного человека. Тем самым революция провозгласила террор. Ее лицо стали определять такие люди, как Троцкий.
Революционная волна подняла Троцкого на самый гребень популярности. Пожалуй, с момента завоевания власти он безоговорочно стал вторым, после Ленина, человеком в России, которая с памятного дня 25 октября 1917 года постепенно погрузится на несколько лет в хаос, братоубийство и невиданные лишения. Отзвуки этих лет слышны и по сей день. Как писал в своих "Записках беженца" князь Е.Н.Трубецкой, "кодекс междоусобной войны, привитый нам большевиками, стал обычным; его усвоили не только взрослые, но и дети. Расшатанность нравственных правил, разнузданное своеволие, привычки к хищению и жестокость — таково долгое ядовитое наследие смутной эпохи, которое оставит свои следы в душе народной на многие годы"[74]. Может быть, был прав Н.Бердяев, утверждая, что "удачных революций не бывает"?
