«Старательные ребятки», — сказал когда-то о зарвавшихся прокурорских работниках юрист Илья Эммануилович Каплун. Сегодня их так уже не назовешь. Какие они, к черту, «ребятки», если теперь они могучие «силовики», такое им дано официальное имя. Я не помню, чтобы сотрудников милиции и прокуратуры когда-нибудь так называли. Ну а раз — «силовики», чего удивляться? Люди, на чьей стороне сила, все могут, на все способны. Это только иллюзия у нас такая, будто строгий и справедливый закон обеспечит нам покой и порядок. Дудки! Когда-то, помню, один деятель сказал мне: «Долго топтаться на законе — его растопчешь». Правильно, сегодняшние нунаевы на нем и не топчутся, ногой отшвыривают с дороги — чтобы не мешал.
Глава пятая
УЗБЕКСКОЕ ДЕЛО
Прямой эфир
Правовая тематика, судебный очерк, пожалуй, всегда, во все времена, были самыми читаемыми публикациями в «Литгазете». Соперничать с ними могла лишь шестнадцатая полоса, «Клуб 12 стульев». Прикрываясь требованием соблюдать Закон, редакции, как и в случае, о котором я сейчас рассказал, нередко удавалось печатать откровенно разоблачительные, очень острые материалы. Когда такая статья ложилась на стол Сырокомского, он обычно велел нам отыскать цитату из Брежнева о необходимости бороться за законность (найти ее было не трудно, люди, готовившие генсеку речи, охотно вписывали ему подобные фразы), и цитатой этой предварить труднопроходимый материал. Она служила ему своеобразным щитом. И если в цензуре вдруг делали стойку, всегда можно было сказать: «А что вас не устраивает? Мы выполняем волю партии и показываем, к каким плачевным последствиям приводит даже малейшее отступление от Закона». Бывало, проходило.
Но апелляция к Закону, пропаганда его непогрешимости, призывы ни на йоту от него не отступать до поры, до времени встречали и безусловную поддержку читателя. Однако — до поры, до времени. Впервые это, казалось бы, неоспоримое и справедливое требование вызвало бурный, прямо-таки массовый протест в июне 1988 года.
Журнал «Огонек», бывший тогда трибуной всей нашей демократической общественности, каждый номер которого встречался с радостью и энтузиазмом, напечатал статью двух следователей Т. Гдляна и Н. Иванова «Противостояние».
Статья эта вызвала восторг, ликование. Авторы сетовали на то, что власти мешают следствию привлечь к уголовной ответственности высокопоставленных коррупционеров из номенклатурной верхушки. «Мы могли бы и не говорить об этом, — объясняли они, — не высовываться, словчить, но партийная совесть не позволяет нам молчать».
Но у меня — как ни тяжело было тогда в том признаваться — статья эта породила, наоборот, протест и глубокую тревогу.
Разумеется, авторы были правы: высшие эшелоны власти упорно не желали отдавать правосудию крупных взяточников из своей среды, всячески старались их защитить. И публично сказать об этом было, конечно, необходимо.
Не мог я согласиться с другим. Выступая вроде бы в защиту закона, справедливо требуя его строгого соблюдения, авторы статьи между тем пытались оправдать и узаконить свои собственные грубейшие нарушения. Даже подводили под них теоретическую базу.
Известно, скажем, что по действовавшему тогда закону нельзя было во время следствия, до суда, держать обвиняемого под стражей дольше девяти месяцев. В условиях, когда обвиняемый был фактически бесправен, беззащитен, когда адвокат к следственным действиям не допускался, эти девять месяцев имели огромное значение. Они хоть как-то сдерживали неограниченную, по сути, власть следователя.
Авторы статьи «Противостояние» выступали, однако, против этих девяти месяцев. «Некоторые государственные мужи, — писали они, — заявляют, что нахождение больше девяти месяцев под стражей — грубейшее нарушение соцзаконности. Но разве можно за девять (выделено авторами статьи) месяцев в конвейерном порядке лихо решать судьбы тысяч людей, не разобрав степень вины каждого?»
В этих словах была уже явная передержка. Закон совершенно не требовал, чтобы за девять месяцев «лихо решались судьбы тысяч людей». Дольше нельзя было до суда держать человека под стражей. А вести следствие, устанавливать «степень вины каждого», можно было практически неограниченное время.
Впрочем, авторы огоньковской статьи речь вели даже не об увеличении этого слишком короткого, по их мнению, срока. Они настаивали на том, чтобы отменить всякий ограничивающий их действия срок, чтобы у следователя вообще полностью были развязаны руки, чтобы человека, которого суд не признал еще преступником, можно было держать в тюрьме столько, сколько следователю угодно, чтобы любой человек — и тот, кого суд впоследствии осудит, и тот, кого суд, наоборот, оправдает, — попадал бы в полную и бессрочную зависимость от следователя, в беспредельную его власть.
«Что значит закончить дело к такому-то сроку? — спрашивали Гдлян и Иванов. — Не оборотная ли это сторона 37-х годов? Тогда ведь тоже брали обязательство: посадить столько-то „врагов“, закончить дело к такой-то дате. Истина не может устанавливаться к такому-то сроку…»
Но при чем здесь истина? — думал я, читая ту «огоньковскую» статью. Кому нужна была «в 37-х годах» истина? И разве ужасы тех лет заключались в том, что следствие велось тогда слишком скоропалительно? Никакого следствия вообще не существовало, ни скоропалительного, ни слишком долгого. Был только ничем не ограниченный, полнейший произвол, прячущийся под маской «законности». Однако требование «ради истины» снять, отменить всякие ограничивающие следствие рамки как раз и ведет опять к возвращению — в новых формах и новых обличиях — того самого чудовищного произвола.
Прошло некоторое время после выхода журнала, и меня пригласили принять участие в очень популярной тогда телевизионной программе «Взгляд». Передача строилась обычно следующим образом: заранее были отсняты некоторые сюжеты, и мы, гости «Взгляда», должны были прокомментировать их в прямом эфире.
Один из таких сюжетов воспроизводил беседу тележурналиста со следователями Гдляном и Ивановым. Он задавал им вопросы, они на них отвечали. Беседа, разумеется, шла вокруг известной огоньковской статьи.
Честно говоря, сидя в студии — прямой эфир! — я почувствовал себя неуютно. Вот закончится сейчас сюжет, и мне придется что-то говорить.
А что я могу сказать? Ведь не только с двумя следователями должен буду вступить в спор. Возражать вынужден буду и самому журналу. Предваряя статью двух следователей, редакция писала: «…короткая, резкая, как выстрел, фамилия руководителя следственной группы Прокуратуры СССР Гдлян стала символом честности и бескомпромиссности». А я сейчас скажу, что этот прекрасный «символ» откровенно призывает нас к беззакониям, к произволу, подтасовывает аргументы, толкает нас к варварским методам следствия? А редакция журнала, не замечая, видимо, к чему сводятся опасные декларации авторов статьи, полностью с ними солидаризируется? Расскажу сейчас, какую неразборчивость, какую слепоту и безответственность проявил журнал, напечатав — из лучших, конечно, побуждений! — манифест, призывающий к расправе вместо правосудия?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
