были карточки, очереди, чёрный рынок.
Он знал, что Салазар прав. Знал уже давно. Но уехать сейчас значило признать поражение. А он не умел проигрывать.
Вечером он поехал в лазарет. Капитан Пако де Льяно лежал в отдельной палате, бледный, с огромным бинтом на правом плече. Глаза ввалились, губы были сухие. Увидев генерала, он попытался приподняться.
— Лежите, капитан, — сказал Франко. — Вы сделали свою работу. Спасибо вам.
— Монсеньор… письмо… я не успел…
— Вы ни в чём не виноваты. Отдыхайте и выздоравливайте. Самое главное, что вы живы.
Он вышел в коридор. Там его ждал врач.
— Выживет, — сказал тот. — Но рука… потеряна навсегда.
Франко кивнул. Он вышел на улицу. Ночь была холодная, звёздная. Где-то далеко, за горами, горели огни Бургоса. Город жил своей жизнью, уже привыкший к войне.
Он сел в машину и закрыл дверь. Шофёр спросил:
— Домой, монсеньор?
— Да. Домой.
Машина тронулась. По дороге он смотрел в окно. Они проезжали мимо собора, мимо казарм, мимо госпиталя, где лежали раненые. Всё это была его Испания. И он не мог её бросить. Но он понимал, что в следующий раз они не промахнутся.
* * *
Рим, утро 12 марта 1937 года.
В Палаццо Венеция окна кабинета Дуче были распахнуты настежь: он не выносил духоты даже в марте. В комнату врывался прохладный воздух, который шевелил бумаги на огромном столе из орехового дерева и трепал края больших карт. Стол, как всегда, был завален: на нём лежали свежие карты Абиссинии с новыми красными границами провинций, отчёты о арестах вождей оромо, фотографии новых дорог и казарм, пачки телеграмм из Аддис-Абебы, Массауа и Могадишо, номера «Popolo d’Italia» и «Corriere della Sera». На первой полосе газеты красовалась большая фотография Геринга рядом с лордом Галифаксом на охоте в Шоринге.
На подносе стоял остывший кофе и нетронутая бриошь. В углу находился бар с граппой и коньяком. На стене висел Цезарь в лавровом венке, рядом — собственный профиль Муссолини, а ниже — фотография Итало Бальбо в лётной куртке, снятая в Ордосе в 1933-м. Под портретами виднелся аккуратный красный крестик на карте Африки: место, где в декабре прошлого года погиб друг.
Муссолини сидел в рубашке с закатанными рукавами, галстук висел на спинке кресла. Он только что дочитал последнюю телеграмму от маршала ди Монтальто: «Недовольство вождей подавлено. Полный порядок восстановлен». Дуче отложил лист, потёр ладонью лоб, потянулся к пачке «Macedonia» — и в этот момент дверь открылась без стука.
Галеаццо Чиано вошёл быстрым шагом. Его плащ был в мелких каплях дождя. В руке он держал толстую кожаную папку с гербом Министерства иностранных дел.
Муссолини поднял глаза.
— Двадцать семь минут опоздания. Я уже думал, тебя задержал лично Иден и держит в заложниках.
— Иден бы не посмел, — Чиано бросил плащ на стул и подошёл к столу. — Я провёл огромное число встреч: был у швейцарцев, потом у бельгийцев, потом у югославов, потом ещё раз у наших людей в «Эксельсиоре». Все говорят одно и то же, только по-разному и отводят взгляд.
— Садись и говори по порядку. Ты знаешь, я этого не люблю, когда начинают с конца и используют загадки.
Чиано сел, положил папку на колени и открыл её.
— Геринг. За последние три недели он несколько раз встречался с британцами. Четыре раза официально — Берлин, Карлсруэ, Мюнхен, Гамбург. И ещё неофициально — в Шоринге, на охоте. С ним были Галифакс, Ванситарт, сэр Роберт Хадсон, лорд Лотиан, ещё несколько человек из Форин-офиса и Адмиралтейства. На прошлой неделе к нему прилетал американский военный атташе Трумэн Смит — тот самый, который в тридцать пятом писал о нём в комплиментарных тонах.
Муссолини закурил и выпустил дым в сторону окна.
— Я знаю, что толстяк любит поесть, поохотиться и покрасоваться в новом мундире. Это известно с тех пор, как он стал рейхсканцлером. Что конкретно они обсуждали?
— Конкретно никто не знает. Протоколы переговоров мне, само собой, не покажут. Но направление ясно. Британцы хотят оторвать Германию от нас. Им не нравится, что мы хозяйничаем в Абиссинии и хорошо там закрепились. Им не нравится, что мы строим линкоры. Им не нравится, что мы держим в Ливии восемь дивизий и готовим ещё четыре. Они готовы закрыть глаза на Австрию, на Судеты, на Данциг — лишь бы Геринг отвернулся от Италии и поддержал их позицию по Абиссинии в Лиге Наций.
Муссолини встал, подошёл к большой карте Европы. Красные линии обозначали итальянские интересы: Корсика, Ницца, Савойя, Тунис, Далмация, Албания. Синие — немецкие: Судеты, Данциг, Мемель, Австрия.
— Геринг уже давно нам не союзник, — сказал он, не оборачиваясь. — Он конкурент. С того дня, как он занял место Гитлера, он ведёт свою игру. Я вижу это каждый день в телеграммах. Но чтобы он пошёл на открытый сговор с Лондоном против нас…
— Он может и не понимать, что делает, — Чиано перелистнул страницу. — После смерти фюрера он изменился до неузнаваемости. Морфий, шампанское, новые замки каждую неделю, коллекция картин, которую он собирает по всей Европе. Говорят, он уже почти не читает документов — только подписывает. Решения за него принимает тот, кто первый добежит до кабинета. А британцы умеют разговаривать с людьми, которым нужны лесть и обещания, что их не тронут и дадут много денег.
Муссолини повернулся.
— То есть этот павлин готов продать итальянскую дружбу за обещание не трогать его охотничьи угодья и не мешать грабить Польшу и Чехословакию?
— Именно так. Он может поверить, что его не тронут первым. Он может поверить, что англичане дадут ему всю Восточную Европу до Урала, если он только отвернётся от нас. А потом окажется, что первым будет именно он. Но к тому времени мы уже будем стоять одни против всей Европы.
Муссолини вернулся к столу, сел, взял фотографию — он и Бальбо в Ордосе, оба в лётных куртках, с бокалами в руках. Посмотрел на неё долго, потом поставил обратно.
— Если Геринг пошёл на сговор по Абиссинии — это уже объявление войны. Но после нас будет его очередь. Англичане не держат слово, когда дело касается их империи. Они обманут его и сожрут. Он сам часто говорил мне, что британцам нельзя верить. Он что, забыл?
— Он забывает всё, что не касается его личного величия. Когда человек каждое утро просыпается
