в новом дворце, окружённый новыми орденами и новыми льстецами, память становится очень короткой.
Муссолини закурил вторую сигарету от окурка первой.
— Хорошо. Допустим, ты прав на все сто процентов. Что мы можем сделать прямо сейчас?
— Первое — срочно выяснить, насколько глубоко он зашёл. У нас есть люди в Берлине, которые ещё могут говорить с людьми Геринга напрямую. Не дипломаты. Лётчики. Полковник Бернардис, майор Лонго, капитан Валле. Все трое сейчас в Риме. Все трое летали с Бальбо. Они помнят трансатлантические перелёты тридцать первого и тридцать третьего. Они пили с Герингом шампанское и смеялись над английскими газетами. Можно использовать их возможности и их знакомство с ним.
— Пусть летят к нему. Сегодня же вечером. Пусть поговорят с ним о лётном братстве.
Чиано кивнул и продолжил:
— Второе — показать, что мы не боимся и не отступим ни на шаг. Ускорить строительство линкоров в Таранто и Специи. Объявить о новых дивизиях в Ливии — пусть будет не восемь, а двенадцать. Поднять в воздух все эскадрильи над Красным морем. Пусть британцы видят, что мы не сдадим Абиссинию, даже если весь мир встанет против.
— Это уже делается. Я подписал приказ вчера.
— Третье — самое сложное. Нам нужно подготовиться к худшему. Если Геринг действительно отвернётся, мы останемся одни против Лондона и Парижа. У нас нет рычага давления на него лично. У нас нет ничего, чем можно его прижать. Мы можем только показать, что не боимся одиночества.
Муссолини долго молчал, глядя на карту.
— Мы не будем одни. У нас есть Италия. У нас есть колонии. У нас есть флот, который строится. У нас есть армия, которую мы перевооружаем. У нас есть народ, который пойдёт за мной, даже если весь мир объявит нам бойкот. Мы уже проходили это в тридцать пятом — тридцать шестом. И вышли сильнее.
— В тридцать пятом — тридцать шестом у нас был хотя бы номинальный союзник в Берлине. Сейчас его может не стать.
— Тогда мы обойдёмся без союзников. Мы уже обходимся. Абиссиния наша. Ливия наша. Мы строим дороги, школы, больницы, аэродромы. Мы не просим разрешения у Лондона, чтобы быть империей. И не будем просить.
Чиано закрыл папку.
— Французы тоже начали шевелиться. Даладье вчера в палате сказал, что «средиземноморское равновесие нарушено окончательно». Это уже не намёк.
— Даладье — трус. Он боится даже собственной тени. Пока наш флот в Таранто, Специи и Неаполе, пока у нас есть подводные лодки в Мессинском проливе, он будет молчать. А если заговорит — напомним ему пятнадцатый год, когда они умоляли нас вступить в войну и обещали всё: Ниццу, Савойю, Корсику, Тунис, Джибути. Мы вступили. А они дали только крохи. Теперь они хотят отнять даже то, что мы взяли сами.
— А если Лондон и Париж договорятся между собой и объявят нам новую блокаду?
— Тогда мы выйдем из Лиги Наций сами. Немедленно. И объявим, что любая попытка экономической блокады будет рассматриваться как акт войны. И начнём строить флот ещё быстрее. И армию ещё сильнее. Мы уже проходили санкции. Мы знаем, как их пережить.
Чиано встал.
— Я подготовлю шифровки в Берлин. И поговорю с Бернардисом, Лонго и Валле. Они вылетят сегодня вечером.
— Хорошо.
Чиано подошёл к двери, остановился.
— Бенито…
— Говори.
— Если Геринг действительно пошёл на это… Ось, которую мы строили с Гитлером, всё это кончится. Совсем.
Муссолини подошёл к портрету Бальбо и посмотрел на улыбающееся лицо друга.
— Я знаю это, Галеаццо. Но мы не должны искать себе хозяина, как бездомная собака. Италия была великой до союза с Германией и будет великой после Геринга. Главное — не дать им диктовать нам условия. Никому. Никогда.
Чиано кивнул и вышел.
Муссолини остался один. Он подошёл к карте Европы, взял красный карандаш и провёл толстую линию от Рима до Берлина. Потом перечеркнул её дважды. Поставил дату — 12 марта 1937 — и написал крупно одним словом: «ПРЕДАТЕЛЬСТВО».
Потом сел и долго смотрел на портрет Бальбо.
«Ты бы понял, Итало, — подумал он. — Ты всегда понимал, когда нужно стоять до конца».
Глава 19
В понедельник 15 марта 1937 года в Вестминстере никто не спал спокойно. С пяти утра по коридорам Палаты общин уже ходили люди в тёмных пальто, с портфелями, набитыми телеграммами и списками подписей. В комнате 14, той самой, где в обычные дни собирались младшие министры по делам доминионов, к восьми тридцати утра собралось пятьдесят два депутата-консерватора — это был рекорд за всю историю комнаты. На столе лежали пять стопок документов, каждая высотой в ладонь:
Председатель 1922 Committee полковник Джек Макнамара, бывший гвардеец, положил на стол последний лист — уже 141-ю подпись. Это было на восемь больше, чем требовалось для автоматического созыва собрания и вынесения вотума недоверия лидеру партии. Он не произнёс ни слова. Все и так всё понимали.
В 9:03 в комнату вошёл Невилл Чемберлен. Он не сел. Он положил на стол ещё одну папку — это был отчёт Центрального офиса партии за последние десять дней. В ней были данные по опросам в рабочих округах: консерваторы теряют от 6 до 11 % в 42 ключевых округах Севера и Мидлендса. Если выборы будут объявлены в мае-июне, партия потеряет минимум 58 мест. Если Черчилль создаст отдельный блок — до 87 мест. Чемберлен сказал только одно предложение:
— У нас нет другого выхода, кроме как выполнить их требование сегодня.
В 9:47 в кабинет спикера Палаты общин капитана Эдварда Фицроя вошли четверо: Стэнли Болдуин, Невилл Чемберлен, лорд-канцлер лорд Хейлшем и лидер Палаты лордов лорд Галифакс. Дверь закрыли на ключ. На столе лежали три документа, подготовленные ночью личным секретариатом премьер-министра:
Болдуин прочитал все три документа вслух. Никто не выступил против. Чемберлен только уточнил:
— Сэр Джон Саймон подтверждён как министр внутренних дел, лорд Суинтон — министр авиации, Кингсли Вуд назначается в казначейство. Главное то, что Черчилль остаётся вне кабинета.
В 10:33 чёрный Daimler DB18 с номером PM 1 выехал из внутреннего двора Нью-Палас-Ярда и направился к Букингемскому дворцу. На заднем сиденье сидели Болдуин и лорд-канцлер Хейлшем. В портфеле они везли прошение об отставке и рекомендацию о преемнике. По пути Болдуин достал из внутреннего кармана ещё один лист —
