и он решил сохранить их до конца. Ход вернулся к Рябинину.
Седьмой ход — семёрка червей. Полковник положил последнюю свою черву. Восьмой — восьмёрка червей. Новак и Тадеуш давно сбросили всё, что могли. Девятый — девятка червей. Десятый — последняя червя из руки.
Десять из десяти. Второй раз за вечер.
Гора в четыреста девяносто тысяч злотых переехала к Рябинину целиком.
Полковник откинулся на спинку стула, затянулся сигарой так глубоко, что кончик раскалился докрасна, и посмотрел на победителя с открытым восхищением.
— Два раза на десять за один вечер… Виктор, я тридцать лет играю в преферанс по всей Европе, от Вены до Парижа, и такое видел лишь однажды — в девятнадцатом году во Львове у генерала Халлера. Вы не просто выиграли. Вы показали, что такое настоящий класс.
Он встал, подошёл и крепко пожал руку. Они долго говорили о картах, а потом полковник перешёл к политике.
— А теперь слушайте меня внимательно. Гитлер мёртв. Рейхсканцлером теперь сидит этот толстяк Геринг. Он кричит о «четырёхлетнем плане», строит самолёты тысячами, танки тысячами и думает, что мы снова будем сидеть тихо, как в восемнадцатом. Но если он сунется сюда, мы дадим ему по зубам так, что он забудет, как летать. Польская армия готова. У нас лучшая кавалерия в Европе, у нас лётчики, которые уже летают лучше его «молодых орлов», у нас воля и честь.
Он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Рябинину.
— Только вот без Британии будет трудно. Французы — союзники, да, но я им не верю ни на грош. Они и раньше тоже обещали многое, а потом сидели за Мажино и ждали. А у вас теперь премьер-министр Иден. Это хороший знак. Иден понимает, что происходит. Он не станет прятаться за «политикой умиротворения», как Чемберлен. Если дойдёт до дела, я знаю: Британия встанет рядом. И такие люди, как вы, Виктор, — живой пример того, что мы не одни.
Рябинин поднял свой бокал.
— За Польшу, Богуслав. И за то, чтобы нам никогда не пришлось проверять силу на поле боя, а только за карточным столом. Пусть все угрозы Германии останутся лишь пустыми словами.
— За это выпьем до дна, — ответил полковник и опрокинул коньяк одним движением.
Игра закончилась в два часа ночи. Рябинин собрал выигрыш — больше семисот тысяч злотых, сумму, которая позволяла ему богато жить в Варшаве два года. Полковник Хоенлоэ-Ойржицкий встал последним, подошёл и ещё раз пожал руку.
— Двери Второго отдела для вас открыты в любое время дня и ночи. Не как для иностранца, а как для друга Польши. И запомните: если Геринг полезет, мы будем биться до последнего. Вместе с Британией мы победим любого.
Рябинин вышел на тёплую мартовскую улицу. Весенний ветер нёс запах сирени, где-то далеко играла музыка, над Вислой висел лёгкий туман. Он шёл по Сенаторской и знал точно: теперь в его варшавской колоде появилась козырная карта, от которой может зависеть многое. Очень многое.
Глава 20
Берлин, последние числа марта 1937 года.
Тепло пришло так внезапно, что казалось, будто кто-то распахнул огромные двери и впустил весну прямо в город. Ещё позавчера лежал снег, а сегодня уже было плюс восемнадцать днём и плюс тринадцать вечером. Снежные кучи превратились в грязные ручьи, по которым плыли окурки, обрывки газет и первые листья. На Унтер-ден-Линден девчонки шли в лёгких платьях в цветочек, мужчины несли пиджаки через руку, в Тиргартене на траве уже лежали студенты с книгами и бутербродами, а в пивных садах на Александрплац, в Кройцберге и Нёйкёльне выставили столы прямо на тротуар, и официанты носились с подносами, полными кружек, колбас и рулек.
Ханс фон Зейдлиц вышел из здания Абвера ровно в 18:47. Шофёр открыл дверцу «Мерседеса», но рядом стоял Хансен в сером костюме в мелкую клетку, без шляпы, с папиросой в зубах.
— Франц, езжай домой, — коротко бросил он водителю Зейдлица. — И ты тоже, Вилли, свободен. Сегодня мы сами доберёмся.
Машины уехали. Два полковника пошли пешком по набережной Ландверканала, потом свернули в Нёйкёльн. Здесь уже пахло свежим хлебом из пекарен, жареной картошкой из кухонь и пивом из открытых окон пивных. Район представлял собой массив пятиэтажных домов с облупившейся штукатуркой, где бельё сушили на верёвках, дети гоняли мяч по двору, старухи сидели на табуретках у подъездов и чистили картошку, а мужчины в майках курили на балконах.
На Рихардштрассе Хансен остановился у низкой двери под жестяной вывеской «Bei Willi». Над дверью висела старая деревянная доска с вырезанным кабаном и надписью «Seit 1898». Изнутри доносились громкие голоса, звон кружек, смех и радио.
— Здесь, — сказал Хансен и толкнул дверь.
Внутри было тесно, шумно, жарко и дымно. Потолок был низкий. Там были лампы под зелёными абажурами, стены обшитые тёмным деревом, на которых висели пожелтевшие фотографии кайзеровской армии, несколько выцветших дипломов за лучшую рульку в районе, старые пивные кружки, подвешенные на гвозди, и даже чучело кабана над стойкой.
За длинными столами сидели рабочие: сталевары с завода «Борзиг» в синих комбинезонах, грузчики с рынка в клетчатых рубашках, с рукавами, закатанными до локтей; два шофёра такси в кожаных куртках и кепках, надвинутых на затылок, громко спорящие о том, кто сегодня больше заработал; несколько женщин — жёны или подруги, в простых платьях, с платками на голове, пьющие шнапс и смеющиеся; в углу сидела компания молодых парней с завода «Сименс», уже изрядно навеселе, горланящая песни, один из них стоял на скамье и дирижировал кружкой; за соседним столом сидел пожилой слесарь с седыми усами, рассказывающий что-то молодому парню, а тот кивал, не отрываясь от пива.
Толстый Вилли с красным лицом, в белой рубашке с закатанными рукавами и фартуком до колен, вытирая руки о полотенце, кивнул Хансену и показал глазами в дальний угол. Там стоял отдельный столик на четверых, свободный, за мраморной колонной, подальше от общего гама.
Они прошли и сели спиной к стене, лицом к залу.
Через минуту перед ними уже стояли две литровые кружки пильзнера с высокой белой пеной и каплями воды на стенках. Рядом были две огромные тарелки с айсбайном: свиная рулька размером с небольшую дыню, варёная до мягкости, с хрустящей золотистой корочкой, горка кислой капусты, политая горячим свиным жиром, две больших варёных картофелины, разрезанные пополам, и ложка острой дижонской горчицы. На отдельной тарелке были толстые ломти чёрного хлеба,
