и пошёл дальше.
День тянулся медленно. Он пообедал в маленькой таверне «O Gaveto» у пристани, заказав рис с треской, кусок жареного осьминога, бутылку холодного зелёного вина «Vinho Verde». Потом долго сидел на парапете набережной, курил сигареты «Sagres», смотрел, как баркасы разгружают бочки, как чайки кружат над водой, как туристы фотографируются на фоне железного моста Дона Луиша I, построенного учеником Эйфелевой компанией. Купил в киоске свежую газету.
Когда солнце начало клониться к западу и небо над Вила-Нова-ди-Гайя окрасилось в оранжевый и фиолетовый, он встал и пошёл вверх, к улице Рестаурасан. Улица была тихой, почти пустой. Дома старые, с облупившейся охристой штукатуркой, с коваными балконами и деревянными ставнями. На первом этаже дома номер 128 размещалась торговая лавка — «Armazém de Carvão — António Ferreira». Ставни были закрыты, но сквозь щели пробивался свет. Он обошёл дом сбоку, нашёл узкую деревянную лестницу, поднялся на второй этаж. Две двери. На одной — медная табличка с цифрой 2. Он постучал три раза.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти — высокий, худой, с густыми седыми усами и бровями, с аккуратно подстриженной бородой. На нём был старый, но тщательно выглаженный костюм-тройка, жилет и галстук. Он посмотрел на гостя спокойно, без удивления, кивнул и отступил в сторону.
— Заходите.
Квартира была маленькой, но опрятной. Пол деревянный, покрытый потемневшим от времени лаком. Посреди комнаты — ковёр с восточным узором, уже выцветший. У окна стоял стол, покрытый белой кружевной салфеткой. На стене — большой портрет Антониу ди Оливейры Салазара в тёмной рамке и деревянный католический крест. На столе стояла бутылка портвейна «Taylor’s» десятилетней выдержки, два толстых хрустальных стакана и блюдо с сушёным инжиром и миндалём.
Мужчина налил портвейн, не спрашивая. Вино было тёмно-рубиновое, густое, с запахом чернослива, шоколада и лёгкой древесной ноты. Они выпили молча. Потом ещё по одному. Потом ещё. Ни слова о деле, ни намёка.
Наконец хозяин поставил стакан на стол, встал, подошёл к старому дубовому шкафу, открыл нижнюю дверцу и достал оттуда кожаную сумку — потёртую, но крепкую, с медными застёжками. Поставил её на пол прямо рядом с ногами гостя.
— Всё внутри, — сказал он просто.
Гость нагнулся, открыл сумку. Внутри лежали два пистолета «Astra 400» девятимиллиметрового калибра, испанские, с аккуратно спиленными номерами. Рядом — две коробки патронов по пятьдесят штук в каждой. Затем — паспорт британского подданного на имя Джеймса Генри Томпсона, родившегося в Ливерпуле 12 марта 1901 года. Фотография была его, но сделана лет пять назад. Печати, штампы, визы — всё безупречно. Под паспортом лежала толстая пачка денег: английские фунты, испанские песеты, немного португальских эскудо и даже несколько французских франков. Достаточно, чтобы жить два-три месяца.
Он закрыл сумку, кивнул. Они выпили ещё по последнему стакану. Портвейн был сладкий, тёплый, оставлял долгое послевкусие.
— Будьте осторожны, — сказал хозяин наконец. — Дорога будет трудной.
Гость встал. Пожал руку. Потом вышел.
На улице уже было совсем темно. Фонари горели тускло, но достаточно, чтобы видеть дорогу. Он пошёл вниз, к реке, не оглядываясь. Где-то далеко играла гитара. По реке шёл последний баркас с зажжёнными огнями. Порту спал. Город провожал его молча, как провожает всех, кто приходит и уходит, не оставляя следов на старой брусчатке.
* * *
Сетубал, 20 августа 1937 года, за полночь, ближе к часу.
Залив Саду лежал спокойный, будто кто-то разлил по нему расплавленное олово и дал застыть. Луна висела высоко, она была почти полная и отражалась в воде длинной серебряной дорогой до самого горизонта. Ветер с моря едва шевелил канаты на мачтах рыбацких лодок, пришвартованных вдоль мола дальше к западу. Там, где начинался настоящий порт, пахло гниющими водорослями и машинным маслом от барж, что приходили и уходили круглые сутки.
Причал номер семь был самым дальним, почти у выхода из гавани, за складами рыбной муки. Здесь редко кто появлялся после десяти вечера, кроме тех, кому платили за молчание. Сегодня здесь стояла баржа «Nossa Senhora da Conceição», зарегистрированная в Авейру, но ходившая в основном между Порту и Лиссабоном. Корпус был чёрный, с белой полосой по борту, название выцветшее, буквы облупились. На корме висел португальский флаг.
На палубе горели только два фонаря. Один у трапа, другой на мачте, низко, чтобы свет не бил далеко. Третий фонарь, ручной, держал в руках боцман — невысокий коренастый мужчина лет пятидесяти, в шляпе, хотя ночь была тёплая. Он говорил не по-португальски, а только по-испански с сильным галисийским акцентом, и это всех устраивало: чем меньше слов, тем меньше вопросов.
Ящики лежали ровными рядами под тентом, прикрытые брезентом. Всего тридцать восемь штук. Новые, из светлой сосны, обитые по рёбрам узкими железными полосами. На каждой крышке — трафарет чёрной краской: «Peças sobressalentes para máquinas — Fragil». Никаких имён фирм, никаких адресов. Только вес, аккуратно выведенный от руки мелом на боку: 72 кг. И ещё маленькая метка в углу — три точки треугольником, едва заметные.
Грузчиков собрали ещё с вечера. Их было семеро. Все свои, сетубальские, из тех, кто не задаёт вопросов, когда платят сразу. Жозе Каррейру, старший из них, сорок восемь лет, бывший рыбак, потом матрос на каботажниках, теперь просто грузчик. Спина частенько болела по утрам, но руки были ещё крепкие. Рядом с ним — его племянник Зé, худой, как тростник, девятнадцать лет, курил слишком много и слишком дешёвые сигареты. Дальше братья Кошта, Антониу и Мануэл, обоим под тридцать, молчаливые, работали всегда вдвоём в одну смену. Потом Жуан из Ароки, приехал сюда после того, как у него сгорела ферма, и тут и остался. И ещё двое молодых, которых все звали просто «ос миудуш» — мелкие, потому что были ниже всех ростом и всегда держались вместе.
Они пришли без пятнадцати двенадцать. Подошли по одному, по двое, чтобы не светиться толпой. У каждого в кармане уже лежала половина платы — аванс, который раздал вчера после обеда какой-то человек в кафе «A Vela Latina» на площади Бокаже. Остальное должны были получить после работы.
— Двойная оплата, — сказал Жозе тихо, когда все собрались в тени склада. — Сказали, чтобы всё было быстро и без разговоров.
Зé сплюнул в сторону.
— А то мы привыкли болтать.
Никто не засмеялся. Все знали: если платят вдвое больше — значит, груз не простой. Но в Сетубале такие грузы бывали и раньше. В двадцать шестом, в тридцать
