хозяином о том, что хлопок в этом году дорогой, потому что дожди были скудные, а американцы опять подняли цену на машины, потом тоже поднялся и пошёл в сторону караван-сарая.
По дороге он прошёл мимо ряда, где продавали оружие — открыто и законно. Старые мартини-генри, берданки, энфилды, даже несколько ли-метфордов, оставшихся от англичан после 1919 года. Цены были высокие, покупателей мало — все знали, что скоро будет новое, лучшее и дешевле. Один старый пуштун из Логара трогал старую винтовку Ли-Энфилд и вздыхал: «Эх, с этой я в 19-м ходил на англичан под Джелалабадом…» Продавец, индус в чалме, только пожимал плечами: «Бери, хан-сахиб, скоро таких не будет».
Через полчаса Рахматулло уже был в другом конце города, в квартале старых глинобитных домов за караван-сараем Бузурги. Дом, в который он вошёл, выглядел заброшенным уже лет тридцать: стены потрескались, окна забиты досками, двор зарос колючкой, диким миндалём, коноплёй и высоким бурьяном. Но замок на воротах был новый, немецкий «Zeiss Ikon», а в стене — свежая кладка, где пряталась антенна. Внутри были пустые комнаты, пыльные ковры, старые глиняные кувшины. В дальней комнате, за бывшей кухней, под полом был тайник. Рахматулло откинул старый текинский ковёр, поднял две широкие доски, достал деревянный ящик, обитый железом. В ящике — радиопередатчик «Север», антенна свёрнута кольцом, аккумулятор, запасная лампа, блокнот с одноразовым шифром на восковке.
Он включил, подождал, пока лампы прогрелись, натянул антенну между двумя балками под потолком, настроил волну и начал стучать ключом:
ЦЦЦ ВЕСНА ВЕСНА КВКВКВ 22/08/37 1430 СИГНАЛ ОКТЯБРЬ-НОЯБРЬ МАКСИМУМ ДЕКАБРЬ ОРУЖИЕ ИЮНЬСКОЙ ПАРТИИ ПОЧТИ ВСЁ ЗА ЛИНИЕЙ ДЮРАНДА НОВЫЕ КАРАВАНЫ ЕЖЕДНЕВНО ДО КОНЦА СЕНТЯБРЯ ЕЩЁ 6000 ВИНТОВОК 120 ДП 50 ТЫСЯЧ РГД ПОЛУЧАТЕЛИ:
МИРЗА АЛИ ХАН МОМАНДХАЙРУЛЛА ХАН АФРИДИАБДУЛ ГАФУР ХАН ВАЗИРСАРДАР МОХАММАД ХАН МАХСУДАХМАД ШАХ ХАН УТМАНХЕЛЬФАЙЗ МОХАММАД ХАН БХИТТАНИДЖАЛАЛУДДИН ХАН ШИНВАРИ ИНСТРУКТОРЫ В КИШЛАКАХ УЧАТ ДП РГД МИНЫ РАЦИИ КАРТЫ ПОТОМ В ПЕНДЖАБ СИНД ДЕЛИ ПОВТОРЯЮ СИГНАЛ ОКТЯБРЬ-НОЯБРЬ КОНЕЦ СВЯЗИ АР АР АР
Он повторил три раза, выключил, разобрал антенну, уложил всё обратно, засыпал пол пылью и сухими листьями, вышел через заднюю калитку в узкий переулок, где уже стояла арба с пустыми мешками и осёл жевал морковку.
На базаре в это время было уже совсем людно. Торговцы кричали до хрипоты, ослы ревели, дети носились между рядами, женщины торговались за отрезы шёлка из Герата, ситца из Кабула и бархата из Бухары, старики пили чай и обсуждали, что шахиншах Реза опять запретил чадру в Иране, а у нас всё по-старому.
В полдень на площадь перед Зеленой мечетью выкатили огромный казан — готовили плов на тысячу человек в честь дня рождения пророка. Сотни людей сидели на коврах, ели из общих тарелок, пили чай из одного самовара. Молодой хазареец в красной чадре раздавал лепёшки детям.
К вечеру, когда солнце ушло за горы Ходжа-Гар, а на небе зажглись первые звёзды, Рахматулло сидел в чайной у моста, пил чай с молоком и ел шурпу из баранины. В голове крутились имена: Мирза Али, Хайрулла, Абдул Гафур, Сардар Мохаммад, Ахмад Шах, Файз Мохаммад, Джалалуддин… Семь имён. Семь племён. Семь дорог через горы. Семь караванов, которые уже идут или скоро пойдут.
А Мазари-Шариф жил своей обычной жизнью: торговал, молился, женился, хоронил, спорил о цене на хлопок и ждал осенних дождей. И никто, кроме нескольких человек, не знал, что под этой обычной жизнью уже натянута струна, которая вот-вот зазвенит от Чамана до Хайбера и дальше — до самого Дели.
* * *
Пешавар, 24 августа 1937 года.
Утро началось с того, что старший сын Абдул Вахид, которому только исполнилось шестнадцать, принёс из кухни горячий нан и миску с кислым молоком. Дети спали ещё все в одной комнате на толстых курпачах: девочки у стены, мальчики у двери. Жена Фатима, в синей чадре, тихо перебирала чечевицу в большом глиняном блюде. Дом был тесный, из трёх комнат, с плоской крышей и маленьким двориком, где стоял старый гранатовый куст и висела верёвка для белья. Стены были сырцовые, полы земляные, застеленные самоткаными половиками. В углу стоял сундук с приданым дочерей, на стене висел выцветший календарь с фотографией короля Захир-шаха.
Саид Мохаммад Хан, хозяин дома, тридцати девяти лет, высокий, широкоплечий, с густой чёрной бородой до груди, надел чистую белую рубаху, серые шаровары и чёрный жилет с серебряными пуговицами. На голову он намотал белую чалму с длинным концом, спадающим на плечо. Он поцеловал детей в макушки, обнял жену за плечи и вышел во двор. Там уже стоял его ослик, серый, с чёрным пятном на спине, которого звали Барак. Саид Мохаммад Хан положил на него два пустых мешка из-под пшеницы и повёл по узкой улочке вниз, к реке Кабул.
Он жил в квартале Дакка Мохалла, где почти все дома принадлежали пуштунам-африди. Улицы были узкие, кривые, стены высокие, ворота тяжёлые, с железными засовами. На углу стояла мечеть с зелёным куполом, откуда уже доносился голос муэдзина, призывающего к утреннему намазу. Саид Мохаммад Хан остановился, совершил омовение из кувшина, стоявшего у входа, и вошёл внутрь. Внутри было прохладно, пахло ладаном и старыми коврами. Он встал в третий ряд, рядом с соседом Мирза Ханом, который торговал чаем на базаре Кисса-Хвани.
После намаза он вышел на улицу, где уже начиналось движение. Женщины несли кувшины с водой из колодца, дети гнали коз к реке, рикши на велосипедах звенели звонками, прося уступить дорогу. Саид Мохаммад Хан повёл ослика дальше, через мост Леди Гриффин, где под мостом текла мутная вода реки Кабул, а на берегу прачки били вальками по мокрому белью.
Он шёл привычным путём: мимо базара Кисса-Хвани, где уже открывались лавки с медной посудой, мимо рядов с тканями, где индусы раскладывали яркие ситцы из Лахора и шёлк из Амритсара, мимо чайных, где сидели старики и курили кальяны. Он свернул в переулок Чарсадда Базар, потом ещё раз направо, в узкий проулок, где стояли старые дома с резными деревянными балконами. Здесь жили в основном богатые купцы и чиновники, но был один дом, который выделялся: двухэтажный, с белыми стенами и зелёными ставнями, с английской табличкой у входа: «Mr. A. Rahim Co. Import-Export».
Саид Мохаммад Хан постучал в калитку. Открыл слуга-индус в белом дхоти и с красной повязкой на лбу. Он кивнул, пропустил во двор. Двор был вымощен плиткой, в центре стоял фонтанчик с золотыми рыбками, по бокам — горшки с базиликом и
