попросил автограф на гипсе. Чан Кайши подписал: «Выздоравливайте скорее. Родина гордится вами». Лейтенант заплакал. Чан Кайши положил ему руку на плечо и постоял так минуту.
В 12:30 он вернулся во дворец. Пообедал один — рисом, варёной рыбой и овощами на пару. После обеда лёг на диван в малом кабинете и поспал сорок минут. Проснулся он сам, без будильника.
В 14:00 принял министра финансов Кун Сянси. Говорили о новом займе у американцев. Кун был в отличном настроении — процентная ставка оказалась ниже ожидаемой. Чан Кайши поздравил, подписал бумаги и отпустил его.
В 15:30 провёл совещание с начальниками штабов.
В 17:00 по радио и в вечерних газетах вышло сообщение о его «внезапном недомогании». Всё было точно, как он просил: без лишних деталей, спокойно, буднично.
В 18:30 он ужинал с женой и детьми. Мадам Чан спрашивала, правда ли он болен. Он улыбнулся и сказал: — Просто устал. Ничего серьёзного.
Дети рассказывали, что видели сегодня в городе, как американские матросы покупали мороженое, как по Нанкин-роуд прошёл отряд с новыми пулемётами. Он слушал и кивал.
В 20:00 он поднялся к себе. В кабинете уже горел только настольный светильник. Он сел, открыл сейф, достал толстую чёрную тетрадь, в которой вёл личные записи. Открыл на чистой странице и написал аккуратным почерком:
«26 августа 1937 г. Получил предупреждение о покушении 29 августа в Хэнъяне. Поездка отменена. Начинаю чистку. Главное — сохранить спокойствие и не показать вида. Враг думает, что держит меня за горло. Пусть думает дальше. Я переживу их всех.»
Он закрыл тетрадь, положил обратно в сейф, запер на ключ.
Потом подошёл к окну. На улице уже совсем стемнело. Вдалеке светились огни казарм где-то у Пурпурной горы. Он стоял так долго, пока не услышал, как во дворе сменилась охрана.
Он выключил свет, прошёл в спальню, разделся и лёг. Впервые за много недель он спал без снотворного и проснулся на рассвете бодрым.
А в это время на западной окраине, в той же заброшенной рисовой сушилке, пятеро человек собрались снова — уже вчетвером. Молодой в студенческой куртке не пришёл. Его арестовали накануне вечером у Северного вокзала — проверяли документы, нашли фальшивый студенческий билет, обыскали, нашли письмо без адреса. Сейчас он сидел в подвале на улице Сюйфу-лу и молчал, сколько бы его ни били.
Оставшиеся четверо сидели в темноте и молчали тоже. Синяя рубаха развернул ту же «Чжунъян жибао» с сообщением о болезни.
— Он всё знает, — сказал он тихо.
Шляпа кивнул.
Седой спросил: — Что дальше?
Синяя рубаха сложил газету аккуратно и спрятал за пазуху.
— Дальше ждём. Он выйдет. Рано или поздно выйдет.
Они посидели ещё немного и потом разошлись по одному.
На улице уже светало. Где-то далеко пропел петух. Нанкин просыпался, не подозревая, что сегодня ночью в городе стало на одного предателя меньше, а генерал — на один шаг ближе к тому, чтобы пережить всех, кто хотел его смерти.
* * *
28 августа 1937 года.
Мумбаи проснулся без единого выстрела. Последний хлопок винтовочного затвора отзвучал ещё в ночь на 26-е где-то у Калбадеви, когда патруль гуркхов разогнал толпу подростков, пытавшихся поджечь склад хлопка. С тех пор стояла тишина. На Грант-роуд женщины выметали осколки стёкол, мужчины досками заколачивали витрины, а мальчишки собирали латунные гильзы и продавали их старьёвщикам по две пайсы за десяток. Над городом висела белёсая дымка: пожары потушили, но запах горелой древесины всё ещё стоял в воздухе.
На самой северной окраине, за последними домами Махима, где начинались пальмы, каналы и рисовые чеки, стоял небольшой дом из красного кирпича с плоской крышей и широкой верандой. Его построил ещё отец Мохаммеда Исмаила в 1908 году, когда здесь было чистое поле и до ближайшего трамвая надо было идти пешком два часа. Теперь трамвай № 8 останавливался в пяти минутах ходьбы, но дома всё равно стояли редко. Во дворе росли три старых манговых дерева, был колодец с деревянным воротом, несколько горшков с базиликом и кинзой. На верёвке сохли детские рубахи и длинные женские шаровары, выстиранные на рассвете. В углу двора стояла новая ручная помпа — муниципалитет провёл воду только в июне, и теперь колодец использовали только для полива.
Мохаммед Исмаил, мужчина сорока пяти лет с аккуратной седой бородой и миндального цвета глазами, проснулся с первыми лучами. Он совершил фаджр-намаз в маленькой комнатке, где у него хранился старый Коран в зелёном бархате и лежали два молельных коврика. Потом вышел во двор, поднял ведро ледяной воды, умылся, надел чистую белую курту и серые штаны. Фатима уже хлопотала на кухне: жарила мягкие ромали роти, варила густое манговое ласси, резала спелые альфонсо, которые сосед-фермер принёс вчера в обмен на отрез хлопка. Дети ещё спали: старшая Зейнаб — на крыше, средняя Амина и младший Хасан — в большой кровати под москитной сеткой.
К десяти утра всё было готово. Мохаммед Исмаил сам вынес во двор низкий деревянный столик, постелил два толстых хлопковых коврика, расставил посуду: два больших глиняных кувшина — один с ледяной водой, второй с манговым ласси, блюдо со свежими роти, мёд в маленькой медной мисочке, нарезанное манго, солёные кешью, финики, острый ачар из зелёного манго и ещё тарелку с домашним педие, которое Фатима сделала к празднику. Она вышла, поздоровалась с пришедшим гостем, прикрыв лицо концом сари, и снова исчезла в доме.
Гость появился ровно в одиннадцать тридцать. Он шёл пешком от конечной трамвая — высокий, прямой, в ослепительно белой курта-пайджаме и простой вязаной белой шапочке. На ногах у него были простые кожаные сандалии. Под мышкой он нёс свёрток, завязанный голубой тканью. Когда-то его звали Чарльз Генри Бриджес, капитан 1-го батальона Королевского суссекского полка, награждённый Военным крестом за Месопотамию и раненый под Амьеном в 1918-м. Десять лет назад, в июле 1927 года, в маленькой мечети близ Лахора он произнёс шахаду перед старым имамом и стал Абдул Хаким ибн Абдуллах. С тех пор он не возвращался в Англию ни разу.
Мохаммед Исмаил вышел встречать его к воротам.
— Ассаламу алейкум ва рахматуллахи ва баракатух, брат Хаким! Давно жду. Заходи скорее, а то солнце сегодня особенно злое.
— Ва алейкум ассалам, брат Исмаил. Спасибо, что позвал. После всего, что было в июле, я думал, люди вообще перестанут ходить друг к другу. На дороге люди устроили два пикета, но пропустили.
Они обнялись и прошли во двор. Сели
