на коврики лицом друг к другу. Дети выглянули из-за двери, поздоровались шёпотом и убежали кормить голубей.
Мохаммед Исмаил налил ласси в высокие медные стаканы.
— Пей первым. Манго альфонсо, самые сладкие в этом году. Твоя жена как? Седьмой месяц пошёл, тяжело, наверное?
— Седьмой, брат. Ноги отекают, но держится. Доктор из госпиталя Кама сказал: всё хорошо, иншааллах, сын будет. Мы уже имя выбрали — Юсуф. А старшие: одна читает суры, другая поёт нашиды, когда мать отдыхает.
Мохаммед Исмаил улыбнулся.
— Машаллах. Юсуф — хорошее имя. Пророк был терпеливым и красивым. Пусть твой сын будет таким же. А ты сам как? Вижу, глаза светятся. Что-то случилось хорошее?
Абдул Хаким положил свёрток на коврик, развязал ткань — внутри лежали свежие лепёшки из печи на Мухаммед Али-роуд.
— Случилось. Вчера подписал бумаги у нотариуса. Дом на Джуху-Бич теперь мой. Тот самый, с кокосовыми пальмами и верандой к морю. Продавец — парс Дара Мехта — уезжает в Карачи к сыну. Отдал за двенадцать тысяч. Я забрал все сбережения с двадцать девятого года, добавил приданое жены, занял немного у тестя. Теперь дом наш. Через месяц-два переезжаем.
Мохаммед Исмаил хлопнул в ладоши, рассмеялся.
— Мубарак! Мубарак, брат! Наконец-то! Десять лет ты скитался по съёмным комнатам. Помню, как ты пришёл ко мне в лавку в марте, выбирал ткань на занавески и говорил: «Хочу свой дом, чтобы дети бегали босиком по песку, чтобы жена дышала морским воздухом». Аллах услышал.
Абдул Хаким отломил роти, обмакнул в мёд.
— Услышал. Теперь у меня будет место, где я умру, иншааллах. В Англию я не вернусь. Там меня ничего не ждёт: мать умерла в восемнадцатом, отец — в двадцатом, брат погиб на Сомме. Пенсия тридцать фунтов — здесь богатство, а там на неделю хватит. Мой дом здесь.
Мохаммед Исмаил кивнул, глядя на манговые деревья.
— А помнишь, как ты пришёл к нам в мечеть в первый раз? В марте двадцать седьмого, сразу после демобилизации. В военной форме, с тростью, хромал ещё после ранения. Все думали: очередной англичанин пришёл нас проверять. А ты сел в последний ряд и до конца намаза не встал. Потом подошёл к имаму и попросил научить шахаде.
Абдул Хаким улыбнулся, вспоминая.
— Помню. Я тогда уже полгода читал перевод Корана, который купил в книжной лавке на Эльфинстон-стрит. Сначала просто из любопытства — хотел понять, почему мои солдаты-мусульмане так спокойно идут на смерть. Потом понял: я ищу то, чего в англиканской церкви никогда не было. В Лахоре я жил у одного афганского торговца, он дал мне почитать Коран на урду. И всё. В июле двадцать седьмого я пришёл в мечеть и сказал имаму: «Я хочу стать мусульманином». Он спросил: «Ты уверен? Это навсегда». Я ответил: «Я и так уже десять лет мёртв внутри. Дайте мне жить».
Мохаммед Исмаил налил ещё ласси.
— Многие не поверили. Думали, что ты шпион. Даже когда ты имя сменил и женился на местной девушке, всё равно шептались. А ты не оправдывался. Просто жил. Учил детей в медресе, читал хутбы по пятницам, когда имам болел. Теперь уже никто не вспоминает, что ты был сахибом.
Абдул Хаким пожал плечами.
— Пусть вспоминают. Мне не стыдно. Я был офицером Его Величества, я честно служил. Но когда я понял, что служу неправде, я ушёл. И нашёл правду здесь. Теперь я дома.
Они помолчали. Дети во дворе кормили голубей остатками хлеба. Ветер шевельнул листья манго.
Мохаммед Исмаил отставил стакан.
— Скажи мне, брат Хаким, ты ведь знаешь их изнутри. Ты носил их мундир, получал их приказы, пил с ними виски в клубах. Скажи честно: они здесь навсегда? Британцы уйдут когда-нибудь, или мы до конца времён будем жить под их сапогом?
Абдул Хаким медленно вытер пальцы о край коврика.
— Не навсегда. Очень скоро их здесь не будет. Я не надеюсь и не мечтаю. Я знаю. Через семь, максимум десять лет от Британской Индии останется только название в учебниках. Они уйдут сами. Тихо. Просто соберут чемоданы и уплывут на своих кораблях.
Мохаммед Исмаил прищурился.
— Откуда такая уверенность? Империя ведь огромная. Они правят от Канады до Австралии. Флот, самолёты, танки. Они победили кайзера, победят и Геринга, если война случится. Кто заставит их уйти из Индии? Ганди? Джинна? Мы сами?
Абдул Хаким покачал головой.
— Никто не заставит. Они уйдут, потому что больше не смогут платить. В июне я пил чай с одним человеком из секретариата вице-короля — мы вместе служили в Пешаваре. Он уже пьёт больше, чем раньше, и говорит, что в Лондоне считают Индию убыточной. Каждый год мы стоим им пятьдесят миллионов фунтов, а приносим тридцать. Две сотни тысяч солдат, тысяча чиновников, тысячи километров железных дорог, которые надо охранять. А в Европе война на пороге. Деньги нужны на танки и самолёты, а не на содержание сипаев и полицейских. Они уже готовят план ухода: сначала провинциальные правительства, потом ещё уступки, потом помашут рукой — прощайте.
Мохаммед Исмаил задумчиво пожевал финик.
— То есть всё, что было в июле — расстрелы, пожары, кровь на Грант-роуд — это их последние судороги?
— Именно. Они бьют, потому что боятся. А когда человек боится, он становится жестоким. Но страх не держит империи. Даже в «Яхт-клубе» молодые офицеры уже записывают детей в школы в Англии. Некоторые продают лошадей и мебель парсам за полцены. Другие просто пьют и молчат.
Мохаммед Исмаил посмотрел прямо.
— А что будет после? Мы готовы править самостоятельно? Конгресс и Лига уже дерутся за каждый голос. В Пенджабе сикхи требуют своё. В Бенгалии кричат о независимом государстве. Я боюсь, брат, что, когда они уйдут, мы начнём резать друг друга.
Абдул Хаким помолчал, глядя на детей.
— Будет тяжело. Кровь ещё прольётся. Но лучше кровь, чем чужой сапог на горле. Я видел Афганистан без англичан. Видел Египет после двадцать второго года. Они спорят, дерутся, но дышат свободно. И мы будем дышать. Главное — не дать разделить нас окончательно. Я верю, что Аллах не допустит полного раскола.
Мохаммед Исмаил поднял стакан.
— Да будет так. За твой новый дом на Джуху. За твоих детей. И за то, чтобы мы дожили до дня, когда в гавани Мумбаи не будет ни одного британского флага.
Абдул Хаким поднял свой.
— Аминь. И за то, чтобы мы сами не
