мешок, в котором, как выяснится позже, полдюжины шерстяных одеял. Мешок держится на воде, и Спиллейн цепляется за него, глядя, как плот уносится по гребням. Он один, и он умирает в океане.
«Потеряв плот, я остался один и понял, что единственный шанс выжить — дотянуть до затишья, — говорит он. — Нас невозможно было подобрать, я только что утопил исправный вертолёт, и я знал, что за нами прилетят наши ребята, если смогут, но они не могли. Им нечем было заправиться. И я думаю об этом и понимаю: я не переживу шторм. Может, к рассвету кого-нибудь пришлют, но до рассвета я не дотяну. Внутри я умираю».
Впервые с начала всего этого у Спиллейна есть время подумать о собственной смерти. Не паника, скорее печаль. Жена на пятом месяце с первым ребёнком, а он в последнее время мало бывал дома — учился на парамедика, готовился к нью-йоркскому марафону. Жалеет, что не проводил больше времени с семьёй. Жалеет — невероятно — что не постриг газон ещё раз перед зимой. Жалеет, что некому рассказать жене и близким, как всё закончилось. Его мучает мысль, что Дэйв Рувола, наверное, погиб, сажая вертолёт. Мучает, что все они погибнут из-за нехватки пятисот фунтов авиатоплива. Какой позор, думает он; у нас вертолёт за восемь миллионов долларов, с ним всё в порядке, никто по нам не стреляет, просто кончилось топливо.
К этому моменту Спиллейн полностью пришёл в себя, и обстоятельства, в которых он оказался, — кошмар за пределами слов. Так темно, что он не видит собственной руки; волны обрушиваются из ниоткуда и погребают его на целую минуту. Ветер не просто гонит воду — швыряет её; невозможно не наглотаться. Каждые несколько минут его выворачивает. Спиллейн потерял одноместный плот, рёбра сломаны, каждый вдох — как раскалённая кочерга, пропущенная сквозь тело. Он кричит от боли, а до рассвета ещё восемь часов.
Через час, попрощавшись с близкими и борясь с водой в желудке, Спиллейн замечает вдалеке два стробоскопа. На костюмах «Мустанг» есть проблесковые огни, и это первое реальное свидетельство, что кто-то ещё пережил крушение. Первый порыв — плыть к ним, но он останавливает себя. Он знает, что не доживёт до утра, так зачем обременять кого-то? Пусть лучше умрёт один. Он не хочет, чтобы они видели, как он уходит. «Я не хотел, чтобы они видели мою боль, — говорит он. — Как с марафоном — не разговаривайте со мной, дайте просто перетерпеть. Что в итоге погнало меня к ним — курсы выживания. Там вдалбливают: в группе сильнее. И я знал, что если буду с ними, буду больше стараться не умереть. Но я не мог показать им боль. Я не мог их подвести».
Решив, что вместе шансы чуть менее ничтожны, Спиллейн медленно плывёт к огням. Его держат на плаву спасжилет и гидрокостюм; он плывёт со сломанной рукой, вытянутой вперёд, цепляясь за мешок с одеялами. Это долго и выматывающе, но огни медленно приближаются. Исчезают в провалах волн, появляются на гребнях, снова исчезают. Наконец, через пару часов, он подплывает достаточно близко, чтобы крикнуть и разглядеть лица. Это Дэйв Рувола и Джим Миоли, связанные парашютной стропой. Рувола выглядит нормально, но Миоли почти невменяем от переохлаждения. На нём только лётный комбинезон «Номекс», и его шансы дотянуть до рассвета ещё ниже, чем у Спиллейна.
Рувола выбрался из вертолёта невредимым — но едва-едва. Он знал, что если винты ударят о воду на полных оборотах, они разнесут и его, и машину, поэтому отвёл вертолёт от своих людей, дождался, когда заглохнет второй двигатель, и выполнил то, что называется авторотацией с зависания. По мере падения мёртвые роторы начали раскручиваться, и Рувола использовал эту энергию для торможения. Как понижение передачи на спуске, авторотация с зависания гасит силу тяжести, возвращая её через двигатель. К моменту удара о воду вертолёт замедлился до приемлемой скорости, и вся вращающая сила ушла из роторов; они просто шлёпнули по набегающей волне и остановились.
Рувола оказался в классической учебной ситуации — только в реальности: выбраться из затопленного вертолёта вверх ногами в полной темноте. Но он — бывший пи-джей и марафонский пловец, и вода для него — привычная среда. Первым делом потянулся за баллоном HEEDS — трёхминутным запасом воздуха, пристёгнутым к левой ноге, — но его сорвало при ударе; в его распоряжении только воздух в лёгких. Он потянулся вверх, дёрнул быстроразъём ремня безопасности, и тут осознал, что так и не выбил дверь. Он должен был это сделать, чтобы её не заклинило при ударе. Нашёл ручку, повернул и толкнул.
К его изумлению, дверь открылась; Рувола вынырнул из-под фюзеляжа, дёрнул пусковой шнур CO2 на жилете и взлетел на десять-пятнадцать футов к поверхности. Он вынырнул в мир воющей темноты и обрушивающихся валов. Один раз гребень загнал его так глубоко, что от перепада давления повредилось внутреннее ухо. Рувола закричал, вызывая остальных, и через несколько минут ему ответил бортинженер Миоли, тоже выбравшийся из тонущего вертолёта. Они поплыли друг к другу, и через пять-десять минут Рувола подплыл достаточно близко, чтобы ухватить Миоли за спасжилет. Он снял капюшон своего костюма, надел на голову Миоли и связал их тела парашютной стропой.
Они в воде уже пару часов, когда наконец подплывает Спиллейн — лицо сведено болью. Первое, что видит Рувола, — блик света на маске, и он думает, что это, может быть, «морской котик», вышедший через шлюз американской подлодки, чтобы их спасти. Нет. Спиллейн подплывает, хватается за ремень жилета Руволы и прижимает другую руку к мешку с одеялами. «Что это?» — кричит Рувола. «Не знаю, утром открою!» — кричит Спиллейн в ответ. «Открой сейчас!» — отвечает Рувола. Спиллейну слишком больно спорить; он открывает мешок и смотрит, как несколько тёмных силуэтов — одеяла — улетают по ветру.
Он отбрасывает мешок и готовится перетерпеть следующие несколько часов.
ДАЖЕ по почерку в журнале инцидентов Первого округа видно, что диспетчер — в данном случае береговой охранник по фамилии Гилл — сам не верит тому, что записывает. Буквы крупные, неровные, усыпанные восклицательными знаками. В одном месте он пишет, без всякой связи: «Они там не одни» — словно убеждая себя, что всё обойдётся. Эта запись сделана в 21:30, через секунды после того, как Бушор сообщил об отказе первого двигателя. Пять минут спустя Гилл записывает: «39-51 с.ш., 72-00 з.д. Приводнение здесь, 5 ч. на борту». Ещё через семь минут заправщик
