сигнальная ракетница и единственный работающий радиомаяк из всего экипажа. Брудницки приказывает вахтенному офицеру, лейтенанту Кристоферу Фёртни, вывести «Тамароа» на ветер от Бушора и дрейфовать к нему. Крупные объекты дрейфуют быстрее мелких, и если корабль будет наветреннее Бушора, волны не расшибут его о борт. Комендор начинает палить ракетами из мортирок на ходовом мостике, группа матросов пригибается на баке с бросательными концами, ожидая момента. Они еле стоят на ногах.
Машины останавливаются, и «Тамароа» раскачивается лагом к огромным волнам. Положение опасное; «Тамароа» теряет восстанавливающий момент при крене семьдесят два градуса, а её уже кладёт на пятьдесят пять. Дрейф к плавающим — стандартная процедура, но волны так яростны, что Бушора раз за разом отбрасывает. Бывает, он на тридцать футов выше людей, пытающихся его спасти. Матросы на баке не могут добросить конец, а Брудницки не решается спустить своего пловца — боится, что не сможет поднять его обратно. Люди на палубе наконец понимают: если корабль не идёт к Бушору, Бушор должен идти к кораблю. «ПЛЫВИ!» — орут они через леер. «ПЛЫВИ!» Бушор срывает перчатки и капюшон и плывёт что есть сил.
Он плывёт до полного изнеможения. Добирается до корабля, его сносит вокруг носа, он борется, подплывает снова и наконец хватается за грузовую сеть, которую команда сбросила за борт. Сеть похожа на гигантскую верёвочную лестницу; её держат шесть-семь человек у борта. Бушор вцепляется в ячейки, и его медленно тянут вверх по корпусу. Одна волна не вовремя — и сметёт всех. Палубная команда вытаскивает Бушора как крупную рыбу и несёт в надстройку. Его выворачивает морской водой, он еле стоит; температура тела упала до тридцати четырёх с половиной градусов. Он пробыл в воде четыре часа двадцать пять минут. Ещё несколько часов — и, возможно, не смог бы удержаться на сетке.
На одного человека ушло полчаса, а их ещё четверо, и одного до сих пор не нашли. Дела невесёлые. К тому же у Брудницки всё больше сомнений — стоит ли посылать людей на палубу. Крупные волны перехлёстывают бак и полностью накрывают команду; приходится постоянно пересчитывать головы — не смыло ли кого. «Это было самое трудное решение в моей жизни — выпустить своих людей и спасать тот экипаж, — говорит Брудницки. — Потому что я знал: есть шанс потерять своих. Если бы я решил не спасать — дома никто бы слова не сказал. Все понимали, что это почти невозможно. Но можно ли сознательно решить: я просто буду смотреть, как эти люди тонут?»
Брудницки решает продолжать; через двадцать минут «Тамароа» стоит лагом к волне в ста ярдах наветреннее троих гвардейцев. Матросы жгут ракеты, светят прожекторами, старший рулевой на ходовом мостике командует Фёртни, когда давать ход. Им нужно не только управлять дрейфом, но и поймать момент, когда борт наклонится к воде, чтобы люди в воде могли ухватиться за сеть. Как есть, борт скачет от уровня воды до двадцати футов практически на каждой волне. Спиллейн ранен, Миоли невменяем, Рувола поддерживает обоих. Плыть, как Бушор, они не смогут.
Спиллейн смотрит на корабль, пробивающийся сквозь волны с обрушивающимися гребнями, и не может представить, как это возможно. Вполне вероятный исход, по его мнению, — все трое утонут на глазах у корабля, потому что подъём невозможен. «Мышцы деревенели, боль была невыносимая, — говорит он. — «Тамароа» подошла и повернулась бортом к волнам, и я не мог поверить, что они это сделали — они ставили себя под страшный удар. Мы слышали, как они кричат на палубе, и видели химические огни, летящие к нам, привязанные к концам верёвок».
Верёвки трудно поймать, и палубная команда сбрасывает грузовую сеть. Лейтенант Фёртни снова пытается подвести корабль к плавающим, но это 1600 тонн, и контроль почти невозможен. Наконец, с третьей попытки, они хватаются за сеть. Мышцы сведены холодом, Джим Миоли на грани финального погружения в гипотермию. Люди на палубе рывком тянут — шестьсот фунтов мёртвого веса — и в тот же миг волна уходит из-под плавающих. Они измотаны и в отчаянии, и сеть вырывается у них из рук.
Следующее, что помнит Спиллейн, — он под водой. Он выбирается на поверхность, как раз когда корабль кренится к ним, и хватает сеть снова. Сейчас или никогда; если не сейчас — смерть. Палубная команда рывком тянет, и Спиллейн чувствует, как его тащит вверх по стальному борту. Он лезет чуть выше, чувствует чьи-то руки — и вот его уже перетаскивают через борт на палубу. Боль такая, что он не может стоять. Матросы прижимают его к переборке, режут спасательный костюм, потом несут внутрь, шатаясь от качки. Спиллейн не видит Руволу и Миоли. Они не смогли удержаться на сетке.
Волны сносят обоих вдоль борта к корме, где двенадцатифутовый гребной винт взбивает кипящий котёл воды. Фёртни глушит двигатели, и двоих проносит мимо кормы и вдоль левого борта. Рувола хватает сеть во второй раз и одной рукой вцепляется в ячейку. Другой он сжимает Миоли и орёт ему в лицо: «Ты должен это сделать, Джим! Второй шанс бывает не часто! Давай всё, что есть!»
Миоли кивает и впивается руками в сеть. Рувола находит опору для ноги и держится изо всех сил сводящимися мышцами. Их тащат вверх, их мотает к борту и от борта с каждым креном, пока наконец матросы у борта не дотягиваются. Они хватают Руволу и Миоли за волосы, за костюм «Мустанг», за тактический жилет — за всё, до чего могут дотянуться, — и перетаскивают через стальной леер. Как и Спиллейн, оба отплёвываются морской водой и еле стоят. Температура тела Джима Миоли — 32,4 градуса, на восемь градусов ниже нормы; ещё пара часов — и он бы умер.
Обоих лётчиков заносят внутрь, срезают одежду, укладывают на койки. Спиллейна помещают в каюту старпома, ставят капельницу и катетер, осматривает корабельный парамедик. Давление 140/90, пульс сто, небольшая температура. «Зрачки ПЕРЛА, болезненность живота и груди, боль в бедре, — передаёт парамедик в штаб поисково-спасательных операций в Бостоне. — Перелом запястья, возможно рёбер, подозрение на внутреннее повреждение. Принимает тайленол-3 и пластырь от укачивания». Бостон передаёт данные лётному хирургу гвардии, который говорит, что его беспокоит внутреннее кровотечение, и просит следить за животом. Если живот становится всё более болезненным при пальпации — кровотечение, и нужна эвакуация вертолётом. Спиллейн представляет себе подъём в спасательных носилках над океаном и говорит, что лучше не надо. На рассвете старпом заходит побриться и переодеться,
