ответил Томас.
– Я тоже! Тоже хочу быть с тобой.
Время застыло и потеряло смысл. Остался только безумный танец. Поднимался ветер, гремел гром. Где-то вдалеке кричал филин, но голос его тонул в смехе фейри.
– Помни: либо ты примешь Лес всем сердцем, либо Лес поглотит тебя. Не пытайся изменить Лес и все его дары. Принимаешь ли ты Лес?
– Принимаю! – сбивчиво прошептал Томас, горя от сладостного томления.
Бешеный вихрь пляски сменился мягкостью ковра трав. Томас упал навзничь, а весенняя фейри, так и не открывшая своего имени, оседлала его бедра, прильнув к нему всем телом. Ее волосы рассыпались по его лицу, ее губы напоминали вкус дикой малины, а нежная кожа пахла свежим весенним дождем.
Томасу на миг показалось, что он умер, а потом родился заново. И, познав величайшее блаженство в своей непростой жизни, он внезапно заснул.
Когда рассвет разорвал небо розовыми когтями, Томас очнулся один на опушке леса. Он лежал у края деревни в кольце поганок. Тело ныло, как после долгой работы, но в груди тлело странное тепло – не радость и не печаль, а что-то животное и ненасытное.
«Это было по-настоящему или я совсем ума лишился?» – терялся в догадках Томас. Рядом валялся его верный топор, рукоять отчего-то покрылась инеем, хотя воздух вокруг наполнялся весенним теплом.
Сбитый с толку Томас сел и огляделся: красавица-фейри нигде не появлялась. И не оставила ни единого свидетельства, что эта незабываемая ночь была настоящей, а не видением из грез. Только у себя на запястье Томас обнаружил тонкий шрам – как будто от шипа. Он прикрыл его рукавом льняной рубахи, вздохнул и побрел к деревне не оглядываясь.
Казалось, лес смеялся ему вослед.
* * *
Прошел год, пролетел, как осенний лист, подхваченный ветром. Томас почти убедил себя, что та ночь в лесу привиделась ему от печального одиночества. И с тех пор в его сердце поселилась обида на Зачарованный Лес. Неужели фейри могли настолько заморочить ему голову? Настолько жестоко обмануть? Он ведь ничего не сделал, ни в чем не провинился.
«А если это и по-настоящему было, почему она не могла остаться со мной?! Мне хозяйка нужна! Или побрезговала моим домом? Матушка не брезговала, а эта рыжая побрезговала! – временами гневался Томас. – А хотя… мне же все приснилось».
Но иногда, когда возле камина гудел ветер, Томасу чудилось, что он слышит едва уловимый смех, будто эхо из другого мира. И сердце замирало в ожидании. И от предчувствия беды…
В ту весну не переставая лили дожди, река у новой мельницы вышла из берегов, лесные тропинки превратились в мутные ручьи. Работа Томаса стала невыносимой, но он упрямо каждый день отправлялся в лес и, казалось, мстил за то, что хозяева чащи жестоко посмеялись над ним. Навели морок! Подарили надежду на призрачное избавление от одиночества, но отринули, вышвырнули… И он все еще томился совсем один.
Но однажды утром на пороге хижины Томас едва не споткнулся о массивную плетеную корзину, прикрытую плащом изо мха.
– Что это?! Откупиться пытаешься? – рыкнул Томас, обращаясь неизвестно к кому.
Он поднял ткань и обмер: внутри, завернутый в одеяльце цвета лесного папоротника, лежал младенец. Девочка.
Крошечное личико было бледным, словно вырезанным из лунного света. Она не плакала. Только пристально смотрела огромными зелеными глазами – слишком осознанно, слишком по-взрослому.
Томас дрожащей рукой потянулся к краю корзины, заметив кусочек бересты с выцарапанными на нем словами:
«Твоя кровь – твоя ноша. Она человек, как и ты. Таков приказ господина Бельтейна».
Буквы словно прорастали из дерева, как живые корни.
Томас огляделся, опасаясь, что это чья-то злая шутка. Но на него лишь смотрел Зачарованный Лес, неподвижный, затянутый пеленой дождя. Ни следов, ни шорохов – только стоны ветвей.
– Значит, не приснилось, – пробормотал Томас и взял ребенка на руки. Тело малышки было легким, почти невесомым, но от прикосновения по спине побежали мурашки.
В доме Томас поспешно развел огонь и завернул девочку в теплое одеяло, но она совсем не дрожала от холода. Ее маленькая ручка сжала большой палец Томаса, отца, с небывалой силой.
И ему почудилось, как из недр подсознания само возникает имя:
– Эйрин.
Девочка не ответила, только посмотрела в пламя камина, и Томасу показалось, что огонь вспыхнул ярче, став ярко-рыжим – точно таким, как волосы той, что танцевала с дровосеком в лесу.
«Ладно, теперь я не один, – решил Томас. – Если ты человек, сделаем из тебя человека».
Снаружи усилился дождь, порывы ветра стучали в дверь, точно сотни незваных гостей. Томас крепче прижал ребенка к груди, но не для утешения молчаливой девочки – скорее, чтобы самому спастись от необъяснимого животного страха.
В деревне все знали, что надо опасаться даров Зачарованного Леса. И ребенок был не подарком, а ношей, как и было написано на обрывке коры…
* * *
Пять лет пронеслись осенним вихрем. Эйрин росла, но не так, как другие дети: она была тенью, скользящей по краю деревенской жизни, дикой малиной, не приживающейся на людском поле.
Казалось, Томас пытался заставить ее быть человеком: одевал в платья из грубого домотканого полотна, водил в церковь Создателя, где она стояла с глазами, полными отчуждения, просил соседок обучить основам женских ремесел. Девочка не сопротивлялась, но и не проявляла интереса. И ни с кем не могла подружиться: деревенские дети дразнили ее лесной крысой, а она лишь смотрела на них пронзительным взглядом, от которого даже у самых бойких тряслись поджилки.
«Похожа на мать, все больше похожа», – то ли с восхищением, то ли с ужасом думал Томас, замечая, как светлые волосы Эйрин начинают отливать медью, а потом и вовсе ярким рыжим пламенем.
«Да кто же ты?! Что за подкидыш в моем доме?» – все больше опасался Томас, каждое утро находя на подушке дочери опавшие листья и лепестки, хотя он каждую ночь плотно закрывал окна и двери.
– Ты будешь есть? – рычал Томас, когда Эйрин в очередной раз отвергала тарелку с добрым куском оленины, поднесенным дровосеку другом-охотником.
Но Эйрин не ела ни мяса, ни хлеба – только то, что росло в маленьком огороде, и то, что она находила в лесу: ягоды, дикий мед, орехи. В ее ладонях сами раскрывались скорлупки, и плоды спускались по ее воле с высоких ветвей.
«Магия… Ведьма! Меня убьют из-за этого подкидыша!» – ужасался Томас, все еще пытаясь сделать дочь «нормальной». Однажды он, разозленный упрямством Эйрин, силой впихнул ей в рот кусок жареной баранины. Девочка не сопротивлялась, но к вечеру ее
