листьев, а в углу дрожала свежая паутина, серебристая и липкая, точно гигантская бабочка только что сбросила кокон.
Томас медленно поднял глаза: над ним, в щели между потолочных досок, что-то блеснуло – два зеленых огонька.
Кто-то смотрел, кто-то ждал. Тогда Томас понял: Зачарованный Лес пришел за ним. Он сам проклял себя, сначала доверившись играм фейри, а потом – отвергнув их дары.
«Надо было остаться в лесу. Или никогда не ходить туда. Ты либо принимаешь Лес всем сердцем, либо Лес поглотит тебя», – обреченно понял Томас, с горечью вспоминая далекую ночь Бельтейна.
* * *
Рассвет вполз в дом бледными дрожащими полосами, но никого не разбудил. Никто не встал с кровати, не развел огонь, не принялся за работу. Ничто – тишина.
Лишь у порога входной двери растекалась мутная лужица, переливаясь радужными разводами. Она пульсировала слабым светом, будто в глубине еще тлела чья-то жизнь. От нее тянулись следы, но не ног, а чего-то скользкого и извивающегося, словно огромная гусеница проползла через весь дом к чердачной лестнице.
Воздух на чердаке был густым, пропитанным запахом влажной земли и чего-то гнилостного, ароматом перезрелых плодов, упавших в лесную подстилку. И там, среди паутины и сундуков, висел он…
Кокон.
Огромный, в человеческий рост, переливающийся перламутром, лишь кое-где на белых нитях алели кровавые пятна.
Поверхность кокона дышала и пульсировала, точно внутри билось огромное сердце. Новая жизнь.
А у основания лежала пустая кожа, бледная и сморщенная, как будто сброшенная насекомым. Но по форме… это был человек.
Томас.
Вернее, то, что осталось от него после «пиршества».
Вскоре тишину разорвал треск. И тонкая трещина пробежала по поверхности кокона, затем другая, третья. Изнутри послышался шелест. И вот – вышла она.
Но не Эйрин, не девочка с человеческим именем. Она умерла в ту ночь в чулане под лестницей. Из сброшенной оболочки появилось новое существо, прекрасное и неукротимое, как сама сила природы.
Длинные руки и ноги с цепкими когтями отскребли остатки паутинок с нежной, почти прозрачной кожи с зеленым отливом. Волосы создания пламенели, как осенний лес. А за спиной колыхались крылья, огромные, сотканные из весенних листьев, украшенные соцветиями ландышей. Они дрожали, расправляясь, еще липкие от слизи кокона.
Существо подняло голову – и явило миру лицо своей матери, лишь отдаленно несущее черты Томаса.
Существо раскрыло коралловые нежные губы, и первым звуком, который слетел с них, была песня. Этой же песней ее мать некогда завлекала смертного в гибельную чащу.
Новорожденная фейри сделала первый шаг – и там, где ее нога касалась пола, вырастал мох. Лес манил ее зеленым шепотом, и она поднялась в небо, летя на этот зов, оставляя за собой легкий след утренней росы.
Дом Томаса остался далеко внизу, на земле, в царстве людей. А Зачарованный Лес встретил ее, раскрыв объятия из ветвей. Деревья кланялись юной фейри, как верные подданные, пели птицы, а в воздухе кружились зеленые огоньки. И одна из них – прекрасная рыжеволосая женщина.
– Мама! – радостно воскликнула юная фейри.
– Ты должна была оставить ребенка людям, – укоризненно проговорил величественный мужчина с зелеными крыльями, сам господин Бельтейн.
– Доченька, – выдохнула рыжеволосая женщина.
– Мама, почему ты оставила меня там? На столько лет!
– Фейри не рождаются, как обычные люди, доченька, они выходят из деревьев и трав, из песен ручьев, но ты появилась на свет иначе… поэтому я думала, ты останешься среди людей, поэтому отдала отцу. Но теперь вижу: ты одна из нас! Бельтейн, ты ведь тоже видишь?
– Вижу, – сказал мужчина и приветливо кивнул юной фейри.
– Пойдем, – улыбнулась мать. – Я покажу тебе наше королевство. Твой новый дом.
А где-то далеко, в забытом доме, осталась пустая кожа, когда-то бывшая человеком. Томасу не хватило сил принять дар Зачарованного Леса, и он стал удобрением, пищей для превращения «гусеницы» в «бабочку». Его дочери.
– Я дома! – радостно воскликнула она, прижимаясь к матери.
* * *
Через десять лет на опушке Зачарованного Леса, среди первых весенних цветов, появился алый ядовитый гриб, который был замечен и сорван незадачливым парнишкой-дровосеком из деревни.
– Тьфу ты, несъедобный, – пробурчал он, выкидывая гриб.
А потом удивленно застыл, замечая в ветвях кружение фейри с зелеными крыльями. Парнишка задрожал в сладком томлении, улыбаясь юной фейри весны. Кажется, когда-то он уже видел ее, возможно, даже в деревне.
– Эйрин? – припомнил парнишка, понимая, что теперь не в силах забыть ослепительное создание.
– Ты примешь Лес всем сердцем? – спросила фейри, и околдованный парнишка покорно кивнул.
Весна начинала новый цикл. Зачарованный Лес заманивал нового гостя.
Владычица Запада
Рия Альв
Она появилась при дворе в середине месяца цзинчжэ[53], когда сад южной резиденции императора уже тонул в цветах и воздух был слаще меда от ароматов и звонче гуциня[54] от пения птиц. Она распустилась ярким цветком на персиковой ветви, затмив красотой всех императорских наложниц, хоть и не была одной из них. Она пришла, как говорили, из далеких западных гор, где долгие годы посвятила искусству алхимии и совершенствованию дао.
Сплошь серебристые ханьфу ее были вышиты алым, точно ртуть сплелась с кровью и киноварью, на рукавах и подолах ее танцевали журавли и драконы, раскрывали бутоны лотосы. Черные глаза, подведенные алым, смотрели холодно, точно у хищного зверя. Даже шрам, начинавшийся на горле и скользивший под ворот ханьфу, ее не портил. И пока она очаровывала императора дурманом своих речей, Сун Яньлинь думала, что Бай Ху – лишь одно из пробудившихся в месяц цзинчжэ насекомых. Ядовитых и кровососущих.
– Мне кажется, между мной и принцессой Яньлинь возникло некоторое напряжение. – Бай Ху подняла на нее взгляд, сделав глоток чая.
Глаза ее, ярко подведенные алым, словно пронзили Яньлинь. Губы же, наоборот, точно специально выбеленные, не оставили на пиале следа, хотя Яньлинь все равно ожидала увидеть кровавый отпечаток.
– Вам кажется, уважаемая советница Бай, – отозвалась Яньлинь без капли энтузиазма.
«Это не напряжение, это откровенная неприязнь!» – мысленно зашипела она, точно рассерженная кошка.
Бай Ху, будто услышав ее, лишь растянула тонкие белые губы в улыбке. Яньлинь же постаралась всем видом выразить холодное безразличие, остудив им свою горячую нетерпимость.
Ветер тихо шелестел листьями деревьев, мешая нежные цветочные ароматы персика и османтуса с запахом чая и свежей выпечки, стоявших на круглом столике. Яньлинь всегда нравился сад, который она разбила в своей части Запретного города. Нарушив с позволения брата-императора все каноны садового искусства, она создала для себя настоящий маленький лес, в котором ей нравилось
