а один из его коллег встал, подошел ко мне и сел рядом на краешек стола с улыбкой.
— Ты на старшего сержанта Рыбакова не обижайся. Работа у него такая. Ты что, правда, гонщик?
Мы встречаемся взглядами. Его глаза наполнены искренним интересом.
— Понимаю. На обиженных воду возят. Правда, гонщик.
— Тебе же восемнадцать?
— Ну да.
— Я думал, гонщики постарше. Если видишь автогонки в кино или в журналах, то там всем мужикам за сорок.
— Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет, — ответил я строчкой из песни «Широка страна моя родная».
— Слушай, Саша, тебя ведь Александром звать-величать? Верно?
— Верно.
— Ты расскажи все как есть. И езжай себе спокойно домой.
— Он решил меня задержать.
— Не он, а товарищ Рыбаков. Как решил, так и передумает, если увидит, что ты идешь на сотрудничество и всю правду рассказываешь.
— Так, я и так правду рассказываю.
— Э, братец, ты специфику нашей работы не понимаешь. Мы тут все психологи высшей категории. Сразу видим, когда человек врет.
Он продолжал дружелюбно улыбаться.
— Вот каждый из нас знает, что отремонтировать машину — это пока целая проблема в стране. Тут без знакомств не обойтись, — он посмотрел на третьего милиционера, сидевшего в помещении, который согласно кивнул в ответ.
— Но даже имея знакомства, мы все равно мастеру копеечку оставляем. За работу. И главное, мы без претензий к нему. Потому что понимаем, что система так работает. Ничего не поделаешь.
Я молчал в ответ.
— Ты не бойся, никто тебя не посадит. У нас ведь как система работает: закон что дышло. Вот, например, частный извоз в целях личной наживы запрещен, так?
— Так, — я кивнул в ответ.
— А половина автовладельцев по вечерам после работы таксует, чтобы семьи прокормить, одеть и обуть. И государство на это закрывает глаза. Знаешь же?
— Знаю.
— Вот и гараж ваш никто не тронет. Признайся, — он подмигнул, мол «ну мне-то не ври», — что могут сунуть рубль и трешку на пиво за работу, и всё. Иди домой. Пойми, есть разница между тем, что ты «берешь», и тебе «дают». Фактически просто благодарят. Рыбаков ведь добра тебе желает. Ты еще молодой, может, станешь звездой автоспорта. Не зли его.
Гладко стелешь, товарищ милиционер, то, что народ на машине таксует, это правда. И с тем, что система так работает, не поспоришь.
Только вот статью 162 УК РСФСР «Занятие запрещённым промыслом» никто не отменял.
Как только я заикнусь про оплату, так сразу попадусь на ваш крючок, с которого не спрыгнуть, товарищи менты.
Так что спасибо за предложение, но я буду придерживаться старой истины: «признаешься — мало дадут, не признаешься — ничего не дадут».
— Может, где-то за ремонт машин и берут деньги. Но у нас на автобазе такого нет.
Он внимательно посмотрел на меня. С его лица сошла улыбка. Маска дружелюбия мгновенно улетучилась.
— Ну как знаешь. Тебе же хуже будет. Я тебе, бестолковому, пытаюсь объяснить, как лучше, а ты уперся как баран.
Он медленно слез с краешка стола и направился к своему рабочему месту.
— Ты подумай, пока время есть. Крепко подумай.
Через некоторое время вернулся Рыбаков. Он рывком распахнул дверь и влетел в помещение. Чувствовалось, что он находится в сильном нервном возбуждении.
Его зрачки зло сверкали, а мимика теперь не скрывала острые черты лица. Я теперь видел глубокие морщины, на, казалось, молодом лице, старшего сержанта.
Он сел за свой стол. Открыл ключом ящик стола и вытащил оттуда папку, убранную несколько минут назад.
Раскрыв ее, он под недоуменные взгляды коллег, извлек протокол допроса, разорвал на несколько кусков, а, потом скомкав остатки, выбросил их в мусорную корзину.
Ага, вот и моя тяжелая артиллерия подоспела. Значит, Слава нашел телефонную книжку и дозвонился до Марго.
— Вы свободны, гражданин Каменев.
Я не сумел сдержать торжествующую улыбку.
— Всё? Я могу идти, товарищ старший сержант? Я правильно услышал, что свободен?
Моя улыбка, кажется, его взбесила. На мгновение мне показалось, что я вижу, как от гнева затряслись его губы.
Это было достаточной компенсацией за дым, пущенный милиционером мне в лицо.
Но Рыбаков, поняв, что я смотрю на его подбородок, тут же взял себя в руки и ответил:
— Да. Вы свободны, — потом, после недолгой паузы продолжил, — пока свободны. То, что вы пока на свободе — это не ваша добродетель, а наша недоработка. Я постараюсь ее исправить.
— Спасибо, не хотелось бы говорить «до свидания», поэтому просто пожелаю вам всего доброго.
— Пропуск возьмите, — Рыбаков подписал и протянул мне клочок бумаги, — без него вы далеко не уйдёте. Передадите дежурному на выходе.
Я встал и в тишине направился к двери.
Оказавшись на улице, я первым делом посмотрел на небо, набрал полную грудь чистого воздуха, а затем сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.
Здесь ли Марго или ее приятели кгбшкники?
Пошарив взглядом по прохожим и окружающему пространству, я понял, что, скорее всего, «мой вопрос» был решен по телефону.
Невдалеке стоял таксофон, и я, нащупав монетку в кармане штанов, направился прямиком к нему.
— Марго привет, это я.
— А-а-а, мой блудный брат, Каменев? Как тебе чистый воздух?
— Откуда ты знаешь?
Она ответила четверостишьем Пушкина:
— Оковы тяжкие падут, темницы рухнут — и свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут.
Я не растерялся и почитал в ответ:
— Струн вещих пламенные звуки до слуха нашего дошли, к мечам рванулись наши руки, и лишь оковы обрели.
— Ого, я даже не думала, что современная молодежь знает, кто такой Одоевский.
— Ладно тебе, ты сама молодежь. Молода и талантливая поэтесса. Спасибо тебе за помощь.
— Не льсти мне, поэтессы падки на лесть, потом не отвяжешься от меня. У меня ля тебя сообщение от Славы.
— Да, какое?
— Он поехал в аэропорт встречать брата Глеба. Кажется, ничего не перепутала. Сказал, что после больницы привезет его к тебе.
— Спасибо большое. Как там Генка?
— Не поверишь, у Генадия все отлично, с оценками тоже.
— Вот это да.
— Каменев, наши друзья меня попросили передать, что долг платежом красен, и завтра они ждут тебя у себя. Записывай адрес.
Я обреченно выдохнул и стал шарить по карманам в поисках блокнота.
