– Спорим, я сейчас открою дверь, а там кто-нибудь из твоих соседей ушко прислонил? – задиристо спросила Нина через несколько минут пребывания в гостях у Димы.
– И спорить не хочу – все именно так и будет. Только ты как появилась, так и исчезнешь, а мне они потом устроят промывание мозгов с множеством пакостей. На это коммунальщики великие мастера. Говорят, раньше в таких квартирах жили дружно, витала особая атмосфера. Не верю! Люди не меняются, а если это и происходит, то лишь в сторону маразма, – Дима обреченно махнул рукой. Медленно провел языком по сухим губам. – Да ну их. Работать-то будем?
– Будем.
– Присаживайся в кресло. Только поосторожнее, не слишком опирайся о спинку – она может отвалиться в любой момент, – предупредил Дима, оттачивая карандаш при помощи острого скальпеля. Заметив удивленный взгляд Нины, поспешил добавить: – Моя маман работала в одной больнице. У нее была мания – воровать инструменты. Скальпель – самое безобидное, что она умудрилась притащить домой. Видишь – пригодился.
– А где она сейчас? – никак не находя удобной позы в этом поскрипывающем кресле, спросила Нина.
– В дурдоме, – просто ответил Дима и посмотрел на нее. – Ты не переживай. Я не такой. Говорят, что шиза передается через поколение. Меня пронесло.
– Хочется верить, – Нина даже протрезвела. Она только сейчас поняла безрассудство своего поступка.
К тому же большое окно в комнате было настежь открыто, а эта июньская ночь была достаточно прохладной. – Прикрой окно – холодно.
– Желание музы – закон! – Дима мгновенно прикрыл раму и, отложив бумагу и карандаш, спросил: – Пить хочешь?
– Хочу.
– Водка была дрянь. Спирт, а не водка. Сушняк начался, – Дима налил из высокого, в некоторых местах обсиженного мухами графина воду и стал жадно пить. Нина смотрела на стакан не первой свежести, и с каждым глотком своего нового знакомого утолялась и ее жажда. Ничто на свете не могло ее заставить сделать хоть глоток из этого мутного стакана. Дима снова наполнил его до краев и трясущейся рукой протянул Нине. – Пей, пожалуйста.
– Пока не буду. Оставь на столе, – улыбнулась Нина.
– Как хочешь. Ну, начнем.
Он рисовал ее долго. По крайней мере, ей показалось, что прошла вечность. Тело занемело, но всякую попытку двигаться Дима пресекал, не стесняясь в выражениях. Хмель потихоньку улетучивался из его головы, просветляя лицо, изменяя манеру говорить. Он пытался что-то рассказывать о себе, но Нина никак не могла вникнуть в смысл сказанного. Наконец Нина поняла, что скоро уснет. Веки отяжелели, она едва умудрялась не клевать носом.
– Ладно, Рембрандт, я спать хочу, – зевая, сказала она.
– Капризничаешь? – продолжая рисовать, прокомментировал Дима. Он погрозил ей пальцем. – Не шевелись. Осталось совсем чуть-чуть.
Нина потеряла счет времени. Перед глазами была только стена с ободранными обоями и входная дверь с плакатом: «Ты записался добровольцем?». Она смотрела на суровое лицо красноармейца и думала о том, что та жизнь, о которой он мечтал, за которую он сложил свою голову, пожалуй, до сих пор не настала. Вон в какой нищете и грязи живет юное дарование. Да и вокруг него обстановка не лучше.
– Все, отдых! – произнес Дима, довольно улыбаясь. – Надеюсь, ты останешься у меня на ночь? Родители не заругают? Муж не побьет?
– Ничего такого, только это не совсем удобно, – потирая занемевшие конечности, ответила Нина. – И к тараканам я не привыкла. Они у тебя шныряют прямо по столу, брр!
– Можно подумать, что ты живешь во дворце, – краснея, буркнул Дима. Он бросил беглый взгляд на стол и действительно заметил огромного таракана, шевелившего усами.
– Не во дворце, но меня очень даже устраивает. Все, пока. Провожать не надо.
Нина решительно направилась к двери, но та оказалась заперта. Дима подошел и виновато развел руками. Его голубые глаза смотрели невинно. Нина была готова разорвать его на части. Решимость четко отразилась у нее на лице.
– Не нужно убивать меня взглядом, – засмеявшись, Дима замахал руками. – Миру мир!
– Не смешно.
– Останься, пожалуйста, – умоляюще произнес тот. – Знаешь, ведь я первый раз пришел к этому парку. И надо же было, что ты проходила мимо. Мы могли бы никогда не встретиться, но зачем же теперь расставаться?
– Ты в своем уме?
– Да, я уже говорил.
– Что тебе нужно?! – Нина уже раскаивалась в том, что согласилась приехать сюда.
– Давай ляжем вместе спать, – опустив глаза, сказал Дима.
– Что?
– Просто ляжем в одну кровать. Я клянусь, что не буду приставать к тебе, – он подошел к высокой железной кровати, откинул покрывало. Постель показалась Нине на удивление свежей, недавно застеленной. – Раньше мы всегда спали с мамой. Ну, тогда, когда я был маленький. Зачем я вырос? Теперь я один, совсем один…
Нина ужаснулась: перед ней стоял другой человек. Он был болен, неизлечимо болен одиночеством, и это связывало их больше, чем любые обещания, слова. Он так нуждался в ней. В его глазах была такая отчаянная тоска, что ей стало невмоготу смотреть на это. Она прижала голову Димы к груди, почувствовав, как он успокаивается.
– Я останусь, – тихо сказала Нина. Помогая ему, она надеялась излечиться от собственной неутихающей боли.
Дима радостно засуетился, выключил люстру, зажег два огарка свечи. Он несколько секунд любовался желто-оранжевыми языками племени, а потом резко оглянулся на Нину. В его глазах промелькнуло безумие: пустой, тяжелый, пронизывающий, но одновременно проходящий мимо взгляд. Нина отшатнулась к двери, снова вспомнив, что она заперта.
– Ты где любишь спать, у стены или на краю? – улыбнувшись, спросил Дима.
– На краю.
– Вот и хорошо, – он быстро снял с себя потертые джинсы, носки и, оставшись в длинной футболке неопределенного цвета, юркнул под марселевое одеяло. Отогнув один его угол, жестом позвал Нину.
– Отвернись, – попросила она. Дима мгновенно отвернулся к стене, а она сняла с себя платье и осталась в одном нижнем белье. В голове засела мысль, что ничего более глупого она за все свои девятнадцать лет не совершала, но отступать было поздно. Она быстро заплела волосы в косу, чтобы они не мешали. Еще раз покачав головой, она устроилась рядом с Димой. Потом повернула голову и по привычке посмотрела в окно: звезды молчали, посылая издалека немеркнущий холодный свет. Тогда Нина решила поговорить со своим странным знакомым. Такие разговоры в полумраке зажженных свечей должны быть полны откровенных признаний. Посмотрев на Диму, Нина поняла, что он засыпает.
– Спокойной ночи, – разочарованно сказала она, поправляя одеяло, машинально прокладывая его между ними, как неприступную границу. Нина улыбнулась. Она поражалась тому, что происходит с ней в последнее время. Соболева не стало, не стало и той женщиныребенка, избалованной и легкоранимой, что была рядом с ним. Она превратилась в истеричную девицу, полную страхов и комплексов, избавляться от которых решила весьма своеобразно.
