– Спокойной ночи, муза, – промурлыкал Дима, уже впадая в сон. Он по-детски зачмокал губами, поворачиваясь к Нине лицом. Его тонкая рука осторожно прикоснулась к ней. – Спи спокойно. Ничего того, чего ты боишься, не произойдет.
– Я ничего не боюсь, – мгновенно ответила Нина. Пожалуй, Дима неправильно понял ее тон. – Я бесстрашная. Разве ты не понял?
– Понял, сразу понял, – миролюбиво согласился Дима. – Только я – импотент. Это автоматически решает многие проблемы. Спи. Я не посягну на твою честь. Мне нужно твое тело, но только для работы, исключительно для искусства.
Нина посмотрела на его лицо с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Признание Димы оказалось неожиданным. Что же с ним произошло? Мать – сумасшедшая, сын – импотент, отец… Кстати, о нем ничего не было сказано. Означает ли это, что его нет? Или есть, но давно живет другой жизнью. Обстановка в комнате тоже не давала ответов на эти вопросы. Все было слишком запущено, чтобы понять, сколько человек обитает здесь. Нина решила отложить расспросы до утра. Нужно было спать, чтобы встретить утро с более-менее свежей головой. К своему удивлению, Нина очень быстро отключилась. Размеренное похрапывание Димы не вызывало раздражения, а, напротив, действовало умиротворяюще.
Утром Нина открыла глаза, почувствовав дискомфорт. Оказывается, Дима лежал, повернувшись к ней и разглядывая ее лицо. Нина потянулась и, улыбнувшись, посмотрела на него.
– Доброе утро, – сказала она. – Ты разбудил меня.
– Доброе утро, прости. Я не так давно проснулся сам. Оказывается, я спал с богиней! – Дима широко улыбнулся и провел кончиками пальцев по крыльям ее носа, подбородку, губам. – Это был не сон. Сегодня ты мне кажешься еще прекраснее.
– Ты помнишь, о чем говорил вчера?
– Все, до последнего слова.
– Мне можно спрашивать дальше?
– Лучше не надо, – Дима заметно занервничал и, откинув одеяло, легко перебросил свое тело через Нину. Оказавшись на холодном полу, засуетился в поисках. Он нашел тапки, имевшие такой же жалкий вид, как и все в этой комнате, быстро сунул в них ноги. – Я вскипячу чайник. А ты полежи, еще рано.
Дима натянул джинсы и, открыв дверь, вышел из комнаты. Когда он вернулся, Нина уже поднялась и привела себя в порядок. Оделась, волосы переплела, закрепила валявшейся на столе черной резиночкой. Осматриваясь по сторонам, Нина ужаснулась – при ярком солнечном свете комната была еще более запущенной, чем показалось вчера. Дима стоял с горячим чайником, наблюдая за тем, как мысли отражаются на ее лице.
– Ты права – полный хаос, – кивая головой, сказал он. – Но я так живу и давно привык к беспорядку.
– Можно мне прибраться у тебя? – улыбаясь, спросила Нина. – Может быть, ты сможешь изменить своим привычкам?
– Не знаю, – доставая заварку из старого орехового буфета, ответил Дима. – Сейчас ты здесь и готова наводить красоту, а вскоре ты исчезнешь, и все станет обычным – пыльным и серым. Я не люблю, когда вокруг меня постоянные перемены. Не нужно ничего трогать. Идет?
– Ну, хотя бы полы ты мне позволишь вымыть? Ходить по чистому паркету гораздо приятнее, поверь мне. Это не переворот, просто чуть меньше мусора. Идет? – в тон ему спросила Нина.
Дима обреченно махнул рукой в знак согласия. И после недолгого чаепития Нина принялась за потерявшие цвет полы. Она усердно трудилась, как будто это была ее комната. То и дело заставляла Диму приносить все новую чистую воду, думая о том, что в собственной квартире она тоже очень давно не делала уборку. Ей было наплевать на пыль, мусор, крошки, наверное, это присуще одиночеству – окружать себя грязью и беспорядком, спасаясь от стерильной пустоты в душе.
Он едва дождался начала работы. Очередной сеанс творчества длился не один час. Нина снова жалела о том, что согласилась на эту авантюру. Она ругала себя, что так легкомысленно позволяет повелевать собой какому-то юнцу с безумно-восторженным взглядом голубых глаз.
– Можно мне посмотреть, что там у тебя получается? – попросила Нина, когда тело затекло окончательно. Она надеялась таким образом получить небольшой перерыв.
– До перекура осталось совсем чуть-чуть, – продолжая рисовать, ответил Дима. – А смотреть не дам, не проси. Только когда все будет готово.
– Разве мы сегодня не закончим?
– Нет, – коротко произнес Дима. – Но ночевать я тебя, так и быть, отпущу домой. Ты должна выглядеть отдохнувшей. Что, плохо спалось на чужой кровати в обществе похрапывающего импотента?
Еще не услышав ее ответа, Дима засмеялся, делая смешную гримасу. Он был похож на нашкодившего мальчишку, который только что признался в шалости. Но наказывать нужно было раньше, а сейчас можно просто посмеяться. Нина промолчала, снова решив, что у него тоже проблемы с психикой. Временами его взгляд становился совершенно безумным, а слова – понятны только ему одному.
– Ты зачем шутишь такими вещами? – спросила Нина.
– Потому что тогда с ними легче жить, – не отрываясь от работы, ответил Дима.
– Может быть, ты ошибаешься?
– Ты еще предложи проверить, – Дима сломал грифель и чертыхнулся. – Перестань отвлекать меня. Видишь, к чему приводит.
Он еще несколько минут рисовал, но было заметно, что настроение у него изменилось. Движения руки становились все более медленными, все менее резкими, отточенными. Наконец Дима отошел от мольберта и тихо сказал:
– На сегодня все.
– Не могу поверить, что мои ноги смогут двигаться, – медленно приподнимаясь с кресла, произнесла Нина.
– Вот тебе мой телефон, – Дима торопливо написал его на небольшом клочке бумаги. Его руки дрожали. – Позвони завтра, пожалуйста. Соседи долго не подходят к телефону, а то и вовсе не позовут из вредности. Так давай точно договоримся о времени звонка. Идет?
– Хорошо, я позвоню вечером в семь, – Нина подумала, что на это время приходится начало ее критического состояния, когда находиться дома она уже не может.
– А свой телефон ты мне не оставишь?
– Нет.
– Хорошо, – Дима не стал допытываться о причинах ее категоричности. Но уже стоя в дверях, слегка придержал ее за руку. – Только не обмани! Для меня это жизненно важно – дорисовать.
– Ладно, Рембрандт. Не переживай. Мое слово – закон. – Напоследок Нина взъерошила его едва причесанные волосы. – Послушай, я хочу, чтобы завтра ты выглядел менее потерянным и безразличным к собственной внешности. Творческий человек не должен выглядеть, как измятая бумажка. Этот стереотип изжил себя. Всем своим видом ты обязан излучать свет. А какой свет идет от тебя, когда у тебя голова немытая, футболка черт знает какая, кроссовки в грязи? Улавливаешь? Только не обижайся. Мне не безразлично, как ты выглядишь, вот и все.
