можно… Но все равно, мало ли на кого нарветесь в городе. Лучше бы вам пока не выходить.
Пф, она и не собиралась! Только дурак сунется туда, где нападают на стражей.
Где беспощадные, алчные руки толпы рвут шубу, лезут в лицо, вцепляются в волосы… Лера передернулась. Нет уж! Пока всё не закончится, из каменных стен здания ее и бульдозером не вытолкают!
Коридор уже не пустовал. Сначала мимо Леры пронесся молодой парень-целитель, следом слуга провел, придерживая под руку, раненого, а потом и вовсе показалась каталка, которую толкал перед собой массивный, угрюмый мужчина-син. Ширина коридора позволяла проехать автомобилю, но при виде неподвижного тела в черной форме Лера шарахнулась вбок и замерла, вжимаясь в стену.
Каталка проехала совсем рядом. Тело стража было подернуто белесым маревом, сквозь которое виднелось залитое кровью лицо, искаженное от боли и застывшее, словно это не человек вовсе, а восковая статуя.
Проводив глазами раненого, Лера жадно втянула воздух. Черт, ведь и часа не минуло, как она по городу шла. Весна кругом, солнце, птички, люди…
Отлипнув от стены, она поспешила дальше. Скорее бы найти тихий уголок, где не бегают, не возят раненых, где можно переждать. И с чего эти переселенцы бунтовать вздумали? Не от сытой жизни, конечно, но что-то же должно было толкнуть их на такие жесткие действия.
Дорогу, которой слуга вел ее к дэру Далию, Лера не запомнила — не до того было, — но после недолгих блужданий и пары развилок, все-таки вышла в атриум. Там царила деловая атмосфера — никто не суетился и не заламывал руки, все кадки с растениями были сдвинуты к стенам, а белобородый импозантный старик-целитель уверенным голосом раздавал команды.
Пожалуй, тут можно остаться. Безопасно и информация из первых рук.
Прошло часа два. Раненые стражи теперь поступали редко, а несколько вылеченных уже отправились обратно в город. В атриуме тоже народу поубавилось. Остался импозантный старик — как оказалось, глава Альтийского отделения гильдии целителей, — трое его помощников и парочка слуг.
Маги уже не стояли наготове, а сидели у центрального фонтана и вполголоса переговаривались.
Лера тоже сменила угол, в котором сначала устроилась, на удобную лавочку под какой-то пальмой и с нетерпением поглядывала вверх, на темнеющее небо. Побыстрей бы все закончилось. Судя по долетавшим до нее обрывкам разговоров, больше половины нападавших схвачены, а остальные загнаны в бедняцкие районы и окружены. В принципе, можно было выходить. Все равно путь к воротам лежит через площадь и главную улицу, а там уже чисто.
Как ужасно звучит: «чисто». Словно переселенцы это не люди, а грязь.
* * *
В академию Лера вернулась как раз к ужину. Маркус уже ел в компании Шона и, чтобы не мешать им (а вовсе не потому, что Шон на нее зол, а Маркус ждет «серьезное»), она устроилась за свободным столиком.
Оказавшийся неподалеку Дилан, увидел её и, что-то сказав приятелям, пересел вместе со своими тарелками.
— Ты где была?
Лера оглядела светлый уютный зал и студентов. Едят, болтают, смеются… Похоже, никто не в курсе.
Стоит ли сейчас говорить Дилану, что происходит в городе? Там ведь его семья. Переживать будет. Может, завтра, когда всё устаканится?
— Эй, ты чего такая? — заметил рыжик ее неуверенность.
— Да обычная я.
Она попыталась улыбнуться, но сделала только хуже: Дилан вцепился как клещ.
— Выкладывай! Что случилось?
— Да ничего! — с досадой воскликнула Лера. — В смысле, со мной ничего… Просто в город сходила!
Дилан перестал жевать и медленно отложил вилку.
— И что там?
Мысленно ругнувшись на свое неумение скрывать эмоции, Лера буркнула:
— Переселенцы напали на стражей. Нескольких ранили…
— Ну⁈ Дальше-то что? Не молчи!
— А сам как думаешь? Схватили их, да и всё! Эй, ты куда? — Лера поднялась следом за вскочившим Диланом.
Тот нетерпеливо скривился, но все же ответил:
— Домой! Проведаю, как там родители и младшие.
Слова, что разумней будет подождать утра, застряли в горле. Родители и младшие…
— Хотя бы форму скрой, — тихо сказала Лера. — Вдруг наткнешься на кого.
— И что? Это же мой город!
Дилан убежал. Поймав на себе несколько заинтересованных взглядов, Лера села.
Город, понимаешь, его. Довод — зашибись! Камню-то, небось, без разницы в чью голову прилететь — местную или нет, — а толпа еще более слепа, чем камень.
Дурень!
Хотя… если представить себя на его месте (тьфу-тьфу-тьфу!)… Она бы тоже рванула к родным. Со всех ног рванула бы!
В глазах вдруг запекло и, пряча лицо, Лера склонилась над тарелкой.
А до города всего пара километров. Если Дилан побежит, то через десять минут сможет обнять маму. Вряд ли, конечно, он будет обнимать… Телячьи нежности. А она бы своих обняла. И маму, и папу, и Димку с Санькой…
* * *
Аллея, уютно освещенная желтоватым светом фонарей, сегодня казалась длинней обычного, но времени так и не хватило, чтобы собраться с духом и прочесть Леноре новый стих. Шон несколько раз набирал воздуха, чтобы начать, но каждый раз останавливался. Лгала Вэлэри или нет, говоря, что Ленора смеялась? Та не похожа на лицемерку.
Он покосился на девушку, которая весело рассказывала, как они с подругами ходили по лавкам:
— … конечно же, мы с Беллой не стали ссориться из-за этой ленты и просто купили две другие. Но знаешь, что выяснилось на следующий день? Ту ленту купила Пинна! Вам, говорит, она так понравилась, что я буду носить, а вы любуйтесь.
Она рассмеялась, и Шон непроизвольно улыбнулся. Раньше он никогда не подумал бы, что Ленора может так мило болтать о разных глупостях. Она всегда казалась высокомерной и холодной, но то была лишь маска. Маска, которую она снимала рядом с ним. От этой мысли захотелось раскинуть руки, сгрести все звезды, что каплями росы сверкали в ночном небе, и рассыпать их под ногами Леноры. Жаль, что это невозможно.
Зато он может подарить ей свое новое творение.
Как и в прошлый раз сердце ускорило бег, а тело охватили слабость и жар. Понравится ей или нет? Тогда она хвалила…
Он сцепил за спиной вспотевшие ладони и прочистил горло.
— Ленора, я…
— Тебе нравится? — перебила она, кокетливо склонив голову.
Сначала Шон не понял, о чем она, но тут заметил цветок в её волосах.
Нилоция, или ночная роза. Сладкий запах с нотками миндаля и полыни, бархатные молочно-белые лепестки с темно-синей окаемкой — словно
