он… он тиран, бандит… я думала, смогу всё исправить… потом... Я бы рассказала, позже… я не знала, как иначе уйти от него, я запаниковала…
Он сделал шаг к ней, и в этом движении было столько напряжения, что на мгновение стало неясно, сдержится ли он, не перейдёт ли эта ярость в действие, но он остановился, резко, будто упёрся в невидимую границу, за которой уже не было бы возврата.
— Кто он? Где моя жена?
— Ты не представляешь, что это за человек… Он — сам дьявол… Он — чудовище, — прошептала Аглая, побледнев ещё сильнее.
— Ты знала, что он чудовище, и оставила её с ним? — спросил он глухо, и теперь в голосе было не только бешенство, но и холодное осознание произошедшего. — Ты отдала её... Зная, что он тиран? Ты! Родная кровь! Сделала такое?!
Аглая закрыла лицо руками, не в силах выдержать ни его взгляд, ни собственные мысли.
— Я... Он всегда угрожал, что, если я уйду от него, он навредит моим родителям… — прошептала она. — Клянусь, я не понимала до конца... Я была в отчаянии! В тот момент я...
— Думала только о себе, — продолжил он за неё.
Тишина, повисшая между ними, была короткой, но в ней произошло главное — решение. Альберт отвернулся первым, провёл рукой по лицу, будто стирая остатки эмоций, и когда снова посмотрел на неё, в его взгляде уже не было хаоса, только жёсткая, собранная решимость.
— Где ты её оставила? — спросил он.
Аглая подняла глаза, всё ещё дрожа, но понимая, что сейчас — единственный шанс хоть что-то исправить.
— В том городе… куда ты ездил с ней… там всё началось…
Он кивнул.
— Едем. Прямо сейчас. И молись чтобы с ней ничего не случилось. Иначе...
От его взгляда Аглая ссутулилась и молча села в машину.
Дорога заняла не больше двух часов, но для них обоих время потеряло привычный ход, превратившись в напряжённое, непрерывное ожидание, в котором каждая минута могла оказаться либо слишком поздней, либо последней возможностью. Город встретил их холодным равнодушием, — люди, улицы, шум, ничего не изменилось, кроме того, что теперь в этом месте уже не было того, за чем они сюда приехали... Они проверили всё, что могли: квартиру, ближайшие гостиницы, места, которые ещё могли хранить следы, но их не было — Вероника исчезла, и с каждым часом это исчезновение только подтверждалось.
— Мы опоздали, — тихо сказала Аглая, и в её голосе впервые прозвучало не отчаяние, а пустота.
Альберт не ответил, он стоял, глядя в пространство перед собой, и казалось, что внутри него что-то продолжает работать, искать, складывать разрозненные куски в единую картину, отказываясь принять тупик как финал.
— Нет, — произнёс он наконец. — Не верю… Ты точно всё мне рассказала?
Аглая посмотрела на него, не понимая, за что он цепляется, и вдруг она вспомнила.
— Подожди... Авигея…
Он повернулся к ней резко.
— Что?
— Я виделась с ней... недавно... она говорила… это было, как видение… — Аглая пыталась ухватить мысль, не дать ей снова распасться. — Аэропорт… девушка… спешка… и мужчина рядом…
Альберт уже не задавал лишних вопросов.
— Почему молчала? Я же просил — ничего не упускать! Сейчас важна абсолютно каждая мелочь... Поехали! — коротко сказал он.
В аэропорту они вышли на службу безопасности, объяснили ситуацию — быстро, чётко, стараясь не упустить ничего, и спустя некоторое время уже смотрели записи с камер. Кадры сменяли друг друга: бесконечный поток пассажиров, очереди, и вдруг — она... Вероника. Бледная, растерянная, идущая рядом с мужчиной, который держал её слишком близко, уверенно, чтобы это можно было назвать просто сопровождением. Аглая сжала пальцы.
— Это он…
Альберт не ответил, он смотрел, не отрываясь. Кадр сменился, потом ещё один, их движение по залу, регистрация. Дальше всё происходило быстро — проверка рейсов, сопоставление, поиск, и наконец,
— Вот, — сказал сотрудник, указывая на экран. — Рейс, номер, направление — Таиланд.
Альберт медленно выпрямился, не отрывая взгляда от информации.
— Мы летим, — сказал он.
И в этой спокойной фразе было больше решимости, чем в любой ярости.
— Ближайший рейс в этом направлении через четыре часа. — пояснил сотрудник аэропорта. — Свободные места только в бизнес-классе.
Альберт согласно кивнул и, взглянув на время, сказал:
— Бронируйте, мы согласны.
Он посмотрел на притихшую Аглаю и жестом велел ей проходить в зал ожидания.
— Сейчас ты мне всё подробно расскажешь: кто он, имя, чем занимается, как вы познакомились… Абсолютно всю известную тебе информацию.
Аглая, не поднимая взгляда, тихо проронила:
— Да, конечно, я всё тебе расскажу.
* * *
На одном из занятий по психиатрии Авигея впервые по-настоящему задержалась на теме, которую раньше пропускала почти не задумываясь — речь шла о тонких несоответствиях между словами и внутренним состоянием человека, о жестах, паузах, интонациях, по которым специалист учится распознавать ложь или скрытое напряжение. Преподаватель объяснял это спокойно и последовательно, выстраивая понятную систему, в которой каждое наблюдение имело причину и вывод, и именно эта чёткость сначала даже успокоила её, словно всё происходящее с людьми можно было разложить по понятным признакам. Но чем внимательнее она слушала, тем яснее становилось, что к ней это не относится полностью, что её собственный опыт не укладывается в эту аккуратную схему.
С ней это происходило не всегда, а только тогда, когда рядом возникала сильная эмоция — не только обида, как раньше, но и страх, внезапное удивление, жалость, которая не принадлежала ей самой, но проходила через неё так, будто она становилась проводником чужого переживания. Иногда оно оформлялось почти как короткое видение, резкое и чёткое, иногда же оставалось на уровне уверенности, тихой, но непререкаемой: человек говорит правду, лжёт или скрывает нечто важное. И самым странным было то, что ей не требовалось ни доказательств, ни подтверждений — это знание просто появлялось, без объяснения, без логики, без возможности проследить, откуда оно возникло.
Отсутствие опоры на что-то понятное тревожило её сильнее всего, потому что если чувства можно было объяснить, а поведение — разобрать, то здесь не было ни начала, ни механизма, только результат, которому она одновременно хотела доверять и боялась подчиниться.
То, что она почувствовала в тот момент, когда увидела Аглаю рядом с Вероникой, в своём видении, и теперь — в парке, Аглаю, выдающую себя за свою сестру, — не поддавалось объяснению даже для самой Авигеи, хотя теперь она уже привыкла к тому, что не всё в её ощущениях имеет ясную причину. Это не было похоже на прежние отклики, не укладывалось ни в логику видений, ни в те редкие моменты,
