ситуации с Вероникой и Аглаей — если есть факт пропажи, этим занимаются в установленном порядке, и любые заявления должны опираться на проверяемую информацию, а не на личную уверенность. Данилов сделал короткую паузу, затем добавил, уже чуть тише, но всё так же жёстко, что в отделе не занимаются предположениями, не проверяют «видения» и не строят версии без фактической базы, потому что за каждым действием стоит ответственность, а не желание «на всякий случай» что-то проверить. После этого он вернулся к бумагам, давая понять, что разговор завершён, но прежде, чем окончательно отпустить их, всё же уточнил, есть ли у них хоть что-то конкретное — адрес, место, человек, которого можно проверить. Не получив внятного ответа, кивнул сам себе, как будто подтвердив уже принятое решение, и больше ничего не добавил.
Когда они покинули кабинет Данилова и вышли в коридор, Игорь вздохнул, но всё же коротко объяснил: начальник не готов воспринимать такие вещи всерьёз, для него это выходит за рамки работы, и без фактов, без доказательств, без хоть какой-то зацепки это не то, чем здесь будут заниматься. Девушка кивнула, будто и не ожидала другого, но внутри снова отозвалось то самое чувство — не удивление, не обида, а почти глухое понимание, что каждый раз она упирается в одну и ту же стену, за которой её слова теряют вес, как только выходят за пределы её собственного восприятия.
И всё же, на этом всё не закончилось. Игорь, немного понизив голос, как будто сам для себя обозначая границу между официальным и личным, сказал, что не собирается просто закрыть на это глаза. Он не может оформить это как доказательство, не может вынести на уровень дела, но может проверить — аккуратно, без лишнего шума, так, чтобы не привлекать внимания. Он предложил начать с простого: посмотреть, где сейчас официально находится Аглая, есть ли подтверждения её возвращения, кто её видел, кто общался, и нет ли в этом чего-то, что не сходится.
Он говорил спокойно, уже без прежней осторожности, и в его голосе появилась та самая уверенность, которая не требует громких слов — только действий. Авигея слушала и впервые за всё время после звонка родителям почувствовала, что её слова не растворились окончательно, что хотя бы один человек не отбросил их сразу, а попытался найти в них смысл, пусть даже не до конца понимая, как это работает. И в этот момент внутри неё появилось новое, тихое ощущение — не облегчение и не радость, а что-то более устойчивое: возможно, она не может убедить всех, но это и не требуется, если есть хотя бы один человек, готовый не отвернуться.
Глава 18
Дверь за ними закрылась, и в кабинете снова стало так же спокойно, как было до их прихода, словно разговор не оставил после себя ничего, что требовало бы продолжения. Данилов ещё некоторое время смотрел в бумаги, но взгляд уже не цеплялся за строки, а проходил мимо, и только тогда он чуть медленнее, чем обычно, отложил ручку. Мысль возникла не сразу — сначала это было лишь смутное ощущение, что в этой девушке есть что-то знакомое — внешне, в словах, даже в самом присутствии, в той странной уверенности, с которой она говорила вещи, не имея ни одного доказательства. Он попытался отмахнуться от этого, вернуть внимание к работе, но ощущение не ушло, наоборот — стало чётче, настойчивее, будто требовало, чтобы он всё же за него зацепился.
Уже ближе к концу рабочего времени, когда кабинет опустел, а привычная суета сменилась тишиной, он вдруг вспомнил... Сначала — отрывками, без связной картины: разговоры, чужие пересуды, чьи-то приглушённые голоса, в которых было больше страха, чем любопытства. Потом — яснее, почти как сцена, которая долго лежала где-то на дне памяти и теперь всплыла сама собой. Девушка, молодая, такая же рыженькая, с зелёными глазами, которая... Он вспомнил, как это обсуждали, как долго не могли понять, что именно произошло, почему всё пошло не так, и почему двое здоровых парней, которые просто решили поспорить, не смогли выбраться. Вспомнил и то, как спустя время всё это начали связывать с тем её... предсказанием? Данилов провёл рукой по лицу и медленно выдохнул. Он не верил в подобные вещи — ни тогда, ни сейчас. Для него существовали факты, доказательства, протоколы, а всё остальное не имело значения. Но этот случай почему-то всплыл и не уходил из головы.
Он посмотрел на стол, на лежащие перед ним документы, и на мгновение задумался чуть дольше, чем позволял себе обычно, прежде чем снова взяться за работу, уже без прежней уверенности в том, что всё в этой истории так однозначно, как кажется.
* * *
Они прошли в зал ожидания, где шум аэропорта стал глуше, растворившись в ровном гуле голосов, объявлений и перекатывающихся чемоданов, и только редкие взгляды проходящих людей иногда задерживались на них, не находя в этой паре ничего, что могло бы вызвать интерес или тревогу. Альберт был напряжён, но это напряжение уже не было прежним — в нём появилась собранность человека, который принял решение и теперь движется только вперёд, не позволяя себе ни сомнений, ни лишних эмоций, потому что каждая минута теперь имела значение. Аглая шла рядом, чуть позади, как будто инстинктивно уступая ему пространство, и это выглядело естественно, привычно, почти правильно, хотя внутри у неё всё было натянуто до предела, как тонкая нить, которая могла оборваться от любого неверного движения. Они сели. Альберт не сразу заговорил, он какое-то время просто смотрел вперёд, будто выстраивал в голове последовательность шагов, и только потом повернулся к ней.
— Начинай, — сказал он спокойно, но без мягкости, без отступлений, которые могли бы дать ей возможность уйти в сторону или спрятаться за общими фразами.
Аглая медленно выдохнула, опустила взгляд на свои руки, словно собираясь с мыслями, и только после этого заговорила, тщательно подбирая слова, стараясь удерживать ровный тон, в котором не должно было быть ни лишней дрожи, ни поспешности.
— Его зовут Вениамин, — произнесла она тихо. — Я познакомилась с ним не здесь, раньше, давно… ещё в Турции. Он… он умеет производить впечатление, образован, знает три языка, никогда не действует открыто, он всё делает через ситуации, деньги.
Альберт слушал её молча, не перебивая, и чем дольше она говорила, тем яснее становилось, что речь идёт не просто о человеке, с которым случайно столкнулась Вероника, а о системе, в которой всё
