который только сжал зубы.
— Я достаточно долго терпел, — спокойно бросил Адриан. — Есть ещё желающие?
— Есть!
Голос раздался от алтаря, где стоял Лекнир в компании жрецов. Принадлежал он высокому старцу в серой рясе, подпоясанной простым шнуром. Лица его видно не было, его скрывал объемный капюшон, под которым клубился полумрак. Все в храме вдруг сложили руки на груди — кулак в кулак — и склонили головы. Недвижимыми остались только Мангон с Таней и Регавиком да жандармы.
— Кто ты? — голос Адриана резанул воздух, глухой, жёсткий, непривычно требовательный.
— Кто я? Вы же так долго искали встречи со мной. Лгали. Воровали. Лезли, как паразиты… — мужчина развёл руками. — Что ж, вот он я. Филин.
Таня выдохнула и забыла сделать вдох. Филин. Тот самый, ради встречи с которым она притворялась мятежницей, служила Лекниру и рисковала жизнью. Вот он, стоял, как ни в чём ни бывало, прямой, из плоти и крови, такой… омерзительно реальный. Таня не могла отделаться от ощущения, что её обманули. Не может же все быть так банально и буднично.
— Отлично, — Адриан даже не пытался скрыть презрения. Он метнул взгляд на капитана жандармов. — Арестуйте всех.
— Господин… — Лекнир было потянулся к Филину, но когда жандармы шагнули вперёд, Филин рассмеялся. Смех был громким, чистым, почти молодым, и ни капли не напоминал дряхлый голос старца. Смех взрослого, сильного мужчины.
Таня заметила, как напрягся Адриан, как сжал пальцы на эфесе шпаги. Он вглядывался в серую фигуру, будто надеялся разглядеть что-то скрытое в ней.
— Не может быть…
Смех оборвался резко, как и начался. Старец посмотрел на Мангона, и Таня заметила в отсвете пламени серебро его бороды.
— Узнал? Мой голос до сих пор звучит в твоей голове, так ведь… сын?
* * *
Старец выпростал руки из-под рукавов, уцепился за край капюшона и стянул его с головы, явив лицо мужчины пожилого, но не дряхлого. Серебристые волосы он стянул в хвост, ухоженную длинную бороду украшали драгоценные кольца. Вокруг жесткого рта залегли глубокие морщины, между бровей — злая складка.
По храму пронёсся вздох удивления. Лекнир сделал шаг назад, больная нога подкосилась, и он чуть не рухнул, лишь в последний момент уцепившись за жреца, который выглядел ничуть не менее поражённым. Перешёптывания быстро стихли, и в храме воцарилась напряжённая тишина.
Таня не видела Эрона Мангона прежде, но заметила в его лице знакомые, любимые черты: форма глаз, их янтарный цвет, нос с легкой горбинкой, скулы… Она метнула взгляд на Адриана. Тот застыл, положив руку на эфес, но она ясно почувствовала: за холодностью пряталась не ярость, а глубокое потрясение. Адриану как будто не хватало слов, внутри у него бушевал ураган, который сметал все мысли, и ему отчаянно требовалось время, чтобы прийти в себя.
И тогда Таня шагнула вперёд.
— Вы что, намекаете, что вы Эрон Мангон? — хрипло усмехнулась она, привлекая всё внимание на себя.
Филин медленно повернул к ней голову, поднял бровь. Точь-в-точь, как это делал Адриан, и от этого сходства мурашки побежали по спине.
— Лекнир, только представьте, — не унималась Таня. — Вы служите Филину, чтобы уничтожить драконов. Какая была бы ирония, если бы он сам оказался драконом. Ещё и тем самым, кто, в отличие от Адриана Мангона, был и правда жесток…
— Замолчи, девка! — велел Филин. Не зло, а раздраженно, словно отмахнулся от назойливой мухи. Таня почувствовала, как её разума коснулась ледяная волна чужой воли. Ей даже стало любопытно, если бы не защита Великой Матери, что бы с ней стало? Упала ниц, рыдала бы от боли, умоляла отпустить? — Кто давал тебе право влезать в мужской разговор?
Она не успела ответить.
— Мой отец на Звёздном острове, — голос Адриана прозвучал глухо, надсадно, но почти спокойно. — Созерцает тайны Вселенной.
Филин снова рассмеялся, коротко и зло.
— Чтобы я, Эрон Мангон, торчал на каком-то Матерью забытом острове и смотрел, как крутятся точки в небе? Я⁈ — прогремел он. — И на кого я должен был оставить Илирию. Уж не на тебя ли?
— Ты нарушил правила Великой Матери, — Адриан упрямо гнул своё.
— Великая Матерь! — Эрон столкнул с алтаря чашу, она с грохотом покатилась по полу. — Она мертва, а если нет, то ей давно плевать на нас.
Лепестки на татуировке Тани опасно зашевелились. Она зажгла внутри огонь, почувствовала, как он растекается по телу, искрит на кончиках пальцев. Одно лишнее движение, старик, пообещала Таня себе, и она покажет силу Великой Матери.
— Ты сошёл с ума, — покачал головой Адриан.
— Я прозрел, змеёныш, — Эрон подошёл ближе. Шаги его были тяжелыми, громкими. Они отдавались по каменным плитам, будто разрывая напряжение, натянутое между колоннами. Все в храме замерли, не смея дышать. — И тебе пора. Ты слабый, наивный и безвольный, таким был и таким останешься на всю жизнь. Любишь людей? Желаешь им лучшего, — слова его истекали ядовитым сарказмом, — а они готовы твою голову насадить на колья. Помнишь Уэлла, а, сынок? Помнишь, что они с ним сделали?
Таня сглотнула. Перед внутренним взором предстала картина головы прекрасного голубого дракона, что лежала на площади, облепленная жирными мухами. И это сделали люди.
— Ты веришь в людей, а они пошли за мной, не раздумывая. Они убивали твоих сторонников, громили улицы, строили планы твоего убийства. Глупец! Люди не понимают ни добра, ни мудрости, — Эрон схватил за грудки одного из жрецов, встряхнул его как следует и швырнул на колени. — Они понимают только силу, — он протянул руку, и жрец припал к ней губами.
— Потому что ты никогда не давал им другого выбора, — бросил Адриан. — Ты выжег из них всё, что могло быть светлым. Говорил о долге, а правил страхом. Убеждал, что только сила имеет право на жизнь. И теперь удивляешься, что они стали похожи на тебя.
Эрон дернулся, но продолжил:
— Нет, сын. Дай им хлеб, и они предадут тебя. Отходи их палкой, и они на коленях попросят ещё.
В зале висело тяжелое удушливое молчание. Люди ловили каждое слово сребробородого старца, и сложно было сказать, боятся они его, боготворят или ненавидят. Никто не выкрикнул протестного слова, никто не встал на сторону Адриана. Даже Лекнир оставался недвижим, хмуро наблюдая за выступлением дракона, которому он служил. Знал ли он? Маловероятно. И Таня гадала, что за мысли роются в его холодном больном мозгу.
— Люди другие, — Адриан не отводил взгляда. — Они могут быть лучше. Я видел это. Я верю в это. А ты… ты остался жить в прошлом, отец. В мире, где всё решает клинок. Но тот
